ГЛОТОК ПОРТВЕЙНА ПОД ЗВЁЗДАМИ.

История эта случилась со мной давно, в Горном Алтае, по дороге из Яконура в Усть-Кан, холодной январской ночью.

Автобус до районного центра давно ушёл, попуток не ожидалось, и я решил добираться до Усть-Кана пешком, через Яконурскую долину, рассчитывая преодолеть 18 километров часа за два. Пешком ходить я любил и ходил всегда быстро, но не учёл тяжёлый кофр за спиной и влияние звёзд на одиноких путников.

Первые пять километров я преодолел легко, но солнышко быстро зашло, сумерки сгустились, и стало заметно холоднее. На тёмно-фиолетовом небе появились первые звёзды. Заиндевевшая долина, окаймлённая со всех сторон тёмным силуэтом гор, вызывала ощущение оторванности от мира.

Я шёл и безрадостно думал о том, что также равнодушно звёзды лили свой холодный свет миллион лет до меня, точно также будут светить и после и мне стало не по себе в этой холодной долине. Чтобы отвлечься от грустных мыслей я начал на ходу фантазировать.

Я вспомнил, что Яконурская долина - место древних кочевий и в моих глазах загорелись отблески далёких костров. Вот мне примерещился большой костёр в центре долины, вокруг которого грелись тени алтайских предков. И вот я уже не разъездной фотограф с болтающимся за спиной кофром, а изрядно проголодавшийся охотник с луком и стрелами, иду и выслеживаю себе добычу…

Увлёкшись своими фантазиями, я споткнулся и упал на спину, больно ударившись о кофр. Подняв голову, я онемел от раскинувшейся надо мной грандиозно - пугающей картины!

От края и до края, всё небо было усыпано густой россыпью звёзд, бесконечно удаляющихся в глубину космического пространства. За крупными, были ясно различимы - средние, за средними – мелкие, за мелкими угадывались ещё более мелкие и так без конца. Такое запредельное количество звёзд я увидел впервые и был совершенно обескуражен. Ночной небосвод казался мне невероятной, умопомрачительной глубины. И я с необычайной остротой и болью ощутил себя маленьким, ничтожным муравьём, непонятно для чего, появившимся на белый свет.

Господи, как я здесь очутился? Зачем? Что делаю в этой богом забытой долине, такой маленький и никчёмный? И зачем только я решился на этот безрассудный марш-бросок? Сидел бы сейчас где-нибудь в Яконуре, у печки, с кружкой горячего чая в руках, нет, попёрся на ночь глядя…

Но на 20 градусном морозе долго не полежишь. Собачий холод быстро привёл меня в чувство. Я поднялся, забросил кофр за спину и зашагал к самому центру долины, но уже не так весело и энергично как в начале. Жуткая тоска одиночества охватила меня. Мне нестерпимо захотелось перемолвиться с кем-нибудь хотя бы парочкой слов.

Мысли о бессмысленности жизни переполняли меня. Ну, пусть проживу я даже двести лет и что? Всё равно, жизнь, в конечном счёте - бессмысленна. «Все мы – пыль в подлунном мире».

Но прошло немного времени и, вдруг, я ясно осознал, что оказался здесь совсем не случайно. Я остановился и замер, прислушиваясь к окружающему Миру. В глазах рябило от звёзд. Среди них, прямо по курсу, мигала совсем крохотная, едва различимая звёздочка. Такая маленькая, что мне стоило больших трудов, чтобы не потерять её из вида. Я шёл, то и дело, поглядывая на неё. Назвал её «звездой одиноких путников», стал разговаривать с ней, как с живой, и непостижимый мир во круг, казался мне уже не таким холодным и равнодушным.

Я шёл, но звёзды над головой не давали покоя. Я вновь остановился, раскинул в стороны рук и замер, весь обратившись в слух. Сознание моё начало расщепляться, в голове вновь закрутились вечные мысли. Стоп,- сказал я себе. Надо идти. Стоит ли задавать себе вопросы, которые до тебя задавали себе тысячи более умных людей? Задавали, но так и не смогли на них ответить. С ума можно сойти, если обо всём этом постоянно думать.

-А ты не думай, ты – делай, - вдруг услышал я едва различимый шепот.

Меня словно молнией пригвоздило к земле! Несколько минут я простоял неподвижно, напряжённо вслушиваясь в тишину. Звёзды, казалось, пытались объяснить мне что-то очень важное, но я не мог понять что.

Придя в себя, я забросил кофр на плечо и быстро зашагал, продолжая рассуждать с самим собой. Ведь, что такое осознанное начало жизни, как ни дух в общепринятом понимании? А дух есть Бог, проявляющий себя во всём, действующий везде и на всех одновременно. Следовательно, я тоже - производное этого духа. И тут я вновь уловил едва различимый шепот. Я остановился - шёпот исчез. Но только я тронулся с места, как звёздный шёпоток опять тихо зазвучал, как будь-то, звёзды шептали уже во мне.

В большой вселенной, - шептали они, - есть только один центр, только один центр… бесконечная сила, действующая во всех нас и через нас… и тот, кто нашёл свой центр, пришёл к единству с его бесконечной силой, пропустил её через себя…

- О, Боже! - воскликнул я и необычайно взволнованный, зашагал быстрее, повторяя вслух: «и тот, кто нашёл свой центр, и тот, кто нашёл свой центр…»

На дорожный тракт я вышел вконец обессиленный и опустошённый далеко за полночь. Колени мои дрожали, ноги подгибались, а до Усть-Кана предстояло ещё шагать да шагать.

С понурой головой, тяжело протащился я ещё с километр, как вдруг со стороны Усть-Кана, из тёмной глубины ночи неожиданно выплыла человеческая тень и быстро зашагала прямо на меня. Господи, кого это ещё занесло сюда в такое время?

Я шёл вперёд, а человеческая тень, едва заметно пошатываясь, приближалась ко мне. Когда мы поравнялись, тень материализовалась в молодого, лет под 30 алтайца, в белом полушубке и большой лисьей шапке.

Алтаец быстро сунул руку за пазуху (не дай бог нож! - мелькнуло у меня) и достал… початую уже бутылку портвейна…

- Будешь? – просто предложил он мне и улыбнулся усталой, разочарованной улыбкой.

-Давай,- неожиданно для себя согласился я.

Мы присели на придорожный камень и сделали по паре глотков прямо из бутылки. «Буль-буль-буль», - оживилась морозная ночь.

-Тебя как зовут-то?- спросил я у ночного путника, когда первые пары портвейна мягко ударили в голову.

-Тадыш зовут, - тяжко вздохнул алтаец.

-А меня Саня, - сказал я, и мы пожали друг другу руки.

Тадыш достал измятую пачку «Примы», молча, протянул её мне, а когда я затянулся, закурил сам и вновь тяжело вздохнул. Чувствовалось, что он был чем-то сильно удручён.

-Откуда путь держишь?- спросил я его.

-С Усть-Кана… - вяло махнул он рукой.

-А куда?

-В Ябоган.

-Ого!- удивился я. До Ябогана было километров тридцать.

Мы помолчали немного, думая каждый о своём. Теплый туман портвейна приятно обволакивал всё тело. Душа моя оттаяла, сердечко успокоилось, а звёзды над головой как будь-то стали ближе и родней. Я даже улыбнулся непроизвольно, глядя на них. Много ль, человеку надо для счастья? -поговорить с живой душой, да глоток вина под звёздами…

Тадыш, между тем, прерывисто вздохнул.

-У тебя жена есть? - спросил он с большей горечью.

-Нет, не успел ещё, - ответил я.

-А у меня есть… гадина такой…

И его глаза увлажнились. Он жадно отпил из бутылки, вытер рукавом губы и начал рассказывать мне про свое горе.

-У меня жена… Яманай зовут… Как только я уезжаю в горы чабанить, забирает троих детей и убегает в Усть-Кан к женатому казаху. Я спускаюсь с гор, приезжаю в Усть-Кан, забираю её с детьми и увожу обратно в Ябоган. А у этого казаха у самого четверо детей. Три раза убегал уже, гад такой, три раза забирал её обратно…

-Да-а, история…- искренне посочувствовал я ему. - А ты её в горы чабанить вместе с детьми бери. Многие чабаны целыми семьями на стоянках живут…

Тадыш ненадолго задумался:

-Нельзя. Условий плохой, жильё плохой… старшая дочь в школу ходить надо... - Зачем, спрашиваю, убегал от меня дрянь такой!?- неожиданно вскочил он, глядя на меня. Убил бы тебя, блят, такой! Она мне: он, говорит, хоро-о-ший… А я, говорю, что, плохой что ли!? Ты тоже, - говорит, хороший, только другой… Другой хороший…- горестно вздохнул и сел на камень.

Минуты две курили молча. Я не знал что посоветовать, как помочь горю Тадыша. Мужчина с женщиной встречаются на этой Земле, и никогда не знаешь, что из этого может получиться. Да, странная эта штука… любовь земная…

-Любишь её?- спросил я.

-Люблю,- ответил Тадыш. - Но не знаю, что дальше делать…

-Бил?

-Первый раз пришёл в Усть-Кан… кулаком сильно бил. Потом вино вместе пили…

-С кем?

-С казахом.

-Да не, жену свою, бил? Говорят, это помогает иногда.

Тадыш посмотрел на меня так, словно, я глупость какую сказал. Потом покачал головой, затянулся и снова ушёл в горькие раздумья.

Мы сидели и дружно молчали, как будь-то, знали друг друга с детства. Две маленькие человеческие фигурки, освещённые призрачным светом ночного неба. И нам было хорошо вдвоём, несмотря на горе Тадыша. Початая бутылка портвейна стояла на стылой земле между нами, а звезда одиноких путников приветливо мигала нам из космоса.

Тишину нарушил глубокий вздох Тадыша.

-Ну, ладно Саня… пойду, однако…

Поднялись мы одновременно.

Тадыш положил мне руку на плечо и протянул бутылку:

-На, возьми совсем,- сказал он. До Усть-Кана далеко, тебе тепло будет.

Я сделал глоток, но бутылку не взял.

Мы стали прощаться. Мне надо было в Усть-Кан, редкие огоньки которого уже светились вдали, а Тадышу вместе со своим горем, предстояло шагать в Ябоган…

-Дойдёшь?- спросил я его.

-Дойду,- уверенно ответил он.

-Может, в Яконуре заночуешь?

-Нет, домой в Ябоган, пойду. Пускай башка всю ночь думать будет.

И он стянул с себя меховую шапку.

-Что дальше делать будешь?

Тадыш посмотрел в сторону, подумал немного и сказал:

-Бить… наверное… буду.

Но как-то неуверенно, с любовью сказал.

-Ну, счастливо до Ябогана добраться, - крепко пожал я ему руку. И мы зашагали каждый своей дорогой.

КОО – ВЕЧНАЯ АЛТАЙКА.

Анисья вышла на площадь и сразу же вдохнула запах пыли и раскалённой земли. Площадь, как всегда в субботу, была полна народа и напоминала большой муравейник под палящим солнцем: воздух струился и переливался, обволакивая всех липкой жарой.

Возле универмага стояли три автолавки. На ближайшей из них торговали модными, дамскими сапожками. Анисья, хотела было, подойти к автолавке, как, вдруг, увидела свою знакомую - Коо.

Древняя алтайка сидела на небольшом холмике, поросшем реденькой травкой. Бронзовое, изрезанное временем лицо её было спокойно и задумчиво. Выбеленные волосы зачёсаны назад в две тонкие косички с вплетенными в них красными лентами. Левой рукой Коо обхватила подтянутую к животу ногу, а правой держала трубку, из которой медленно вилась белая струйка дыма.

Одета она была в зелёную вельветовую юбку и красную выцветшую кофту, сквозь которую заметно выступали худые плечи. Простое коричневое трико, не смотря на жару, были заправлено в старые чуни.

Мелькавшие сзади машины поднимали над её головой клубы пыли, внизу, на площади сновали люди, но людская суета казалось, нисколько не интересовала старуху. Неторопливо затягиваясь, она смотрела на площадь глубоко отрешённым взглядом выцветших глаз и думала какую-то свою большую думу.

С некоторых пор, небольшое возвышение перед площадью стало её любимым местом, но никто никогда не видел, как она приходила сюда. Она появлялась здесь, словно соткавшись из воздуха, в любую погоду и в любое время года. В Усть-Кане поговаривали, что старуха сидит здесь даже ночью под звёздами, и что самая маленькая птичка не ускользнёт от её старческих, но зорких глаз.

Десятерых сыновей вырастила Коо и только один из них Дельмек, пошёл по стопам матери. Один, но зато какой сын! Коо гордилась Дельмеком.

Долго живёт на белом свете Коо. Ни она сама, ни её родственники не могут точно сказать, сколько же ей лет, кажется, она живёт вечно. Коо помнит ещё времена великого кочевья, когда она совсем маленькой девочкой пришла вместе с сородичами в Канскую долину. Это было, очень, очень давно. Даже солнце тогда было другое.

Они расселились по долине и как дети радовались сочным пастбищам, а потом остались на этой земле. Отсюда начало расти их родовое дерево, здесь они поклялись почитать горных духов. В те далёкие времена, их камы были сильными и могли управлять тайными силами природы, не то, что нынешние шаманы, почти утратившие связь с духами.

С тех пор прошло много времени. Коо осталась последней из рода великих камов - алтай-кижи, которая могла общаться с горными духами даже без бубна и камлания. Просто неподвижно сидя на твёрдой земле, с отрешённым взглядом, словно каменное изваяние, покрытое пылью прошедших времён.

Она, порой, и сама примечала, что широкие скулы её иногда каменеют, кожа порой, приобретает структуру коры старого дерева, пальцы становятся похожими на узловатые, короткие сучки, а ноги, словно корни начинают прорастать в твёрдую землю предков. Временами, она так сильно сливалась с окружающей природой, что на неё, неподвижную, спокойно садились птицы и бабочки.

Коо помнит ещё то время, когда священная гора Уч-Сюмер сияла в синем небе всеми тремя вершинами, когда у подножия Белой горы, где жили до них первые люди, был священный каменный алтарь, на котором совершались ритуальные подношения духам земли, неба и воды. А по Канской и Яконурской долинам паслись многочисленные стада, потому что трава росла по пояс.

С тех пор прошло так много времени, что звёзды на небе стали другими. Нынешние алтайцы изменили вере предков, разучились поклоняться своим духам, стали поклоняться чужим, поэтому и обмелели их реки, оскудели пастбища и почти разрушился третий пик священной горы Уч-Сюмер. Вот сколько прошло времени. Только Коо осталась такой же, какой была и тысячу лет назад. Старуха уже и сама свыклась с мыслью, что не умрёт никогда. А если и умрёт, то дух её древнего рода, навсегда останется здесь, вознесётся вверх и будет смотреть на своих сородичей глазами ночных звёзд. И тогда они почувствуют её взгляд и вспомнят о своих корнях.

-Добрый день Коо! – подошла к старухе Анисья. - Уж не сапоги ли новые купить хочешь?- улыбаясь, спросила она.

Коо кивком поздоровалась с Анисьей, потом перевела взгляд на свои старые чуни, пошевелила носком, глубоко затянулась и только после этого ответила:

-Этот ещё совсем хороший… долго буду носить.

-Эртэчи обижается на тебя, совсем говорит, забыла нас старая, ходит-бродит где-то, а сноха - то, знай - рожает, седьмой ведь недавно появился! – шутливо начала выговаривать старухе Анисья.

На лице Коо мелькнуло удивление. «Когда была у них в последний раз, Эртэчи и не собиралась рожать, да и сын ничего не говорил. И вот на тебе – седьмой ребёнок! Мой Дельмек не только первый чабан, но и первый отец», - подумала про себя Корго, а вслух сказала:

-Опять его башка на стене у райкома висит. Молодец Дельмек, хороший чабан.

И взгляд её вновь утонул в людской сутолоке.

Анисье стало понятно, что разговаривать Коо больше не намерена. Она взглянула на толпу у автолавки, на Коо, которая, казалось уже ничего не замечала во круг и направилась на ту сторону площади.

Замелькали русские, алтайские, казахские лица… Почти в самом центре у почерневшего столба для коновязи, перекуривала после обеда весёлая шоферня. Тут же стояло несколько цыганских повозок, гружённых разнообразным скарбом. Завербовав в городе неприхотливых бичей, цыгане перегоняли в Казахстан большую отару овец.

Неподалёку от них урчал жёлтый «пазик», плотно забитый пассажирами, а у передней двери, волновалась небольшая толпа, которая разноголосым хором упрашивала водителя взять их, меняя интонацию от заискивающей до угрожающей.

Общий гул прервался чёткой дробью копыт. Обдавая ветерком, мимо Анисьи, пронеслись верхом, невесть откуда взявшиеся алтайцы, на взмыленных от пота конях, и лихо осадили их перед самой толпой у винного магазина, который вот-вот должен был открыться.

Анисья купив хлеба, направилась домой, как её кто-то окликнул. Оглянувшись, она увидела улыбающуюся Эртэчи. Могучая алтайка сидела под тенью густых акаций на низкой, прогнувшейся скамейке. На широком бедре её, распинав белоснежные пелёнки, лежал крохотный младенец и сосал вывалившуюся из под платья грудь. Левой рукой Эртечи придерживала младенца, а правой держала шашлык, ловко стаскивая зубами кусочки сочного мяса. По обе стороны от неё сидели черноглазые дочки - близнецы Айжана и Байана, у каждой также по шашлыку.

Пробивающиеся сквозь ветви солнечные зайчики прыгали по их волосам и придавали экзотичной картине теплоту и лиричность.

-Легка на помине, Эртэчи, - подошла к ней Анисья. – Только-только тебя с Коо вспоминали, а ты здесь, неподалёку сидишь… С прибавлением что ли тебя и как только тебе не надоест Эртэчи?

Потное лицо Эртечи расплылось в широкой добродушной улыбке, на щеках заиграли ямочки:

-Наше дело молодое, - развела она полными руками. - Дельмек своё дело знает, я - своё. Ему хорошо и мне тоже. И Аржанчку нашему шорошо, да Аржанчик ? – склонилась она к младенцу и тут же весело сверкнув на Анисью тёмными глазами, выпалила:

-И будем, будем рожать на радость папкам, мамкам, бабкам!

- На радость бабкам говоришь? А бабка сидит и не знает, что у тебя прибавление…

-Бабка не знает, - шутливо передразнила её Эртечи. - Да я и сама не заметила, как мой Аржанчик появился!

Весело смеялись уже все: Эртэчи, Анисья и Айжана с Баяной.

Увлечённая разговором, Анисья и не заметила, как солнце переместилось на правую сторону Лысой горы, а уходить не хотелось. Такое случалось с каждым, кто попадал в общество весёлой Эртэчи.

Освободившись, наконец, от плена алтайки, Анисья направилась домой. Не успела она дойти до угла забора, как её нагнал смеющийся голос Эртэчи:

-Увидишь Коо, привет ей передавай!

Анисья кивнула и вновь окунулась в суету и шум голосов.

После долгожданного открытия винного магазина, разноликая масса получила новый жизненный импульс. У невысокого тополя громко торговались молодой алтаец в мокрой от пота рубахе, и высокий в годах уже мужик, на ходульных подагрических ногах.

-Три пузыря и барана бери! – азартно предлагал алтаец.

-Два, – спокойно сбавлял цену мужик.

-Три, три! – тряс чёрными пальцами парень.

- Два, говорю…

На заднике, сияющей на солнце «Явы», в грубом холщёвом мешке, заморено шевелился баран, накрепко стянутый бечёвкой. Со стороны винного донеслась ядреная мужицкая ругань и гогот.

Анисья оглянулась.

У входа в магазин творилось что-то невообразимое. Стремящаяся внутрь масса, так плотно заткнула вход, что уже отоваренным счастливчикам невозможно было выбраться. Когда их измочаленных, всё-таки, выдавливали из людской пробки на волю, мужики быстро кучковались и оживлённо жестикулируя, уходили на берег Чарыша. Цыгане, затарившись продуктами, развернули свои повозки и двинулись в сторону Белой горы.

Проводив их глазами, Анисья направилась домой.

Подходя к универмагу, она вновь увидела Коо. Старуха сидела на своём зелёном пригорке в той же позе, что и два часа назад. Людская суета и полуденный зной, казалось, ничуть не коснулись её. Лицо её было всё также отрешено, казалось, сама вечность наблюдает за царившей на площади суетой.

«Никак окаменела старуха», - подумала про себя Анисья. Она хотела было подойти к Коо и передать ей «привет» от Эртэчи, но решила не тревожить её и пройти мимо. Пересекая линию взгляда старухи, Анисья вдруг споткнулась, почувствовав секундную неуверенность, словно воробей пропорхнул сквозь душу. Не останавливаясь, она мельком глянула в сторону Коо. Нет, старуха не заметила её, неподвижный взгляд Коо уходи в толпу на площади. Успокоившись, Анисья начала подниматься по тропинке, как что-то заставило её остановиться. Оглянувшись назад, она вздрогнула от неожиданности: неподвижный взгляд Коо был устремлён прямо на неё!

«Привет тебе от Эртэчи, Коо!» - хотела крикнуть Анисья, но волнение и комок в горло не позволили ей сделать это, едва шевельнулись лишь губы.

Старуха же прикрыла глаза, чуть склонив голову, словно говоря, что она всё слышала и поняла. Через мгновение отрешённый взгляд её вновь утонул в людской сутолоке.

РУССКИЕ ЮРОДИВЫЕ.
АЛТАЙСКИЙ БЛАЖЕННЫЙ - ФЕДЯ ТЕЛЕЛИНСКИЙ.

   Появление на Руси юродивых практически всегда совпадало с нравственным падением власть имущих. Юродивые  являются в мир некой противоположностью зажравшейся, заворовавшейся власти, предупреждая своим парадоксальным поведением и правдой в глаза, что всё - это край и дальше так жить нельзя, указывая на смертельные болезни государства, ставят ему социальный диагноз.

   Они всё время совершают предосудительные, контрастные поступки наоборот: производят бесчинства в храме, едят колбасу в страстную пятницу, танцуют с публичными женщинами, уничтожают товар на рынке или в храмах, публично сжигают деньги, принимают пищу от простых людей, но ничего от богатых и, порой, ведя себя, крайне похабно («похаб ся творя»).     Если бояре, все в богатых одеждах, то юродивый – нагой. Если барин живёт в хоромах, то у юродивого вообще дома нет, он ночует, где придётся. Если от бояр исходит постоянная ложь, то юродивый говорит  правду, то есть, представляет собой антимир и своим поведением, жизнью, пытается уравновесить гнилой, распадающийся социум, противопоставить себя властной бюрократии и быть равносильной фигурой только за счёт силы духа. Противопоставляет свой дух против властного бабла, произвола и лжи. Юродивые не боялись сказать правду даже царю. Кстати, на Западе тоже были юродивые, но русское юродство, в отличие от западного, редко бывало тихим и благоверным. Многие юродивые обладали даром пророчества, поэтому люди и прислушивались к ним.

    Необычное обилие «Христа ради юродивых» или «блаженных, божьих людей» и высокое народное почитание юродства на Руси до последнего времени, придаёт этой форме христианского подвижничества - национальный русский характер. Юродивый был необходим как для государства, так и для общества в целом. И РПЦ поначалу почитала юродивых и довольно часто  канонизировала  их.

   В тяжелейшие моменты истории количество их увеличивалось. Их асоциальное поведение, как ни странно, было направлено на служение больному  социуму, что являлось настоящим подвигом, поскольку им частенько и доставалось от этого социума. Юродивые представляли собой что-то типа неофициального человеческого барометра состояния дел в стране. Вспомним некоторых из них, ведь они этого достойны.

   Первым настоящим юродивым на Руси считается Прокопий Устюжский из Новгорода, живший в 13 веке. Раздав своё богатое имение, он неожиданно «приемлет юродственое Христа ради житиё и в буйство преложися. Идёт по градам и весям с проповедями, молиться тайно по ночам, прося «полезных граду и людем». Принимает от простых людей помалу пищи, но ничего от богатых». Никто не слушает его призывов к покаянию, и он один, сидя на паперти целыми днями, плачет над будущим.

    В Новгороде же, который по праву  считается родиной русского юродства, «буйствовали» в 14 веке юродивые Никола и Фёдор, пародируя своими драками кровавые столкновения новгородских кланов.

    Исидор Ростовский (Твердислов) был родом из Пруссии. Принял православие. С юности стал юродствовать и покинул богатый дом родителей с посохом в руках. Придя в Россию, построил себе хижину в Ростове Великом и начал пророчествовать. Слово его всегда сбывалось, поэтому его и прозвали - Твердисловом.

    Иоанн Власатый - чудотворец. Жил во времена царствования Ивана Грозного. Имел «власы на главе велики». Был образован, знал латинский язык. Наименование «милостивый блаженный Иоан» получил за многочисленные исцеления. Своего пристанища не имел.

   Василий Блаженный - уничтожал товары на рынке, наказывая вороватых торговцев, умел раскрыть дьявола во всяком образе и не раз обличал Ивана Грозного. Швырял камни в дома добродетельных людей и целовал стены домов, где жили «кощуны», и даже (вот кощуник-то!) разбил камнем чудотворный образ Божьей Матери, под святым изображением которого была нарисована дьявольская рожа». Иоанн Грозный побаивался юродивого и даже воздвиг в честь его Собор Василия Блаженного.

    Большой (Железный) Колпак «подолгу помышлял о праведном солнце, с улыбкой предрекал будущее, ходил по улицам нагой, обличал Годуновых  и восстановлял людей против них».

   Феодор Новгородский не имел постоянного жилья, ходил в морозы босым и полунагим, всё, что получал от людей, отдавал бедным.

  Не все юродивые были из бедных. Бывало и богатые миряне сознательно принимали образ юродивого. Жил человек себе барином и вдруг выбирал совсем иной путь – противоположный, вместо сытой жизни - свою персональную голгофу. Что это, если не сильнейшая трансформация духа во имя своей страны. С точки зрения здравого смысла - необъяснимо. И менее всего это был подвиг смирения, а как раз наоборот.

   Одним из таких юродивых был Михаил Клопский, родственник князя Дмитрия Донского. Не знаю уж по какой причине, но с ним произошла резкая внутренняя перемена, и он сознательно выбрал путь противостояния власти. Отказавшись от богатства, принял на себя подвиг юродства и начал обличать пороки сильных мира сего, невзирая на лица.

   Иоан Устюжный - «молился за глаголящих лесть и творящих неправду».

   Николай Псковский (Никола Салос), по народной легенде, встретив царя Иона Грозного, протянул ему кусок сырого мяса.

  Иоанн сказал юродивому:

    - Я христианин и не ем мяса в великий пост.

    -Ты делаешь хуже, - ответил ему Николай. Ибо пьёшь кровь человеческую, забывая не только пост, но и Бога.

    Киприан Суздальский «молился за соблазняющихся деньгами и богатством», ибо считал, что самое вредное для духа и души - это страсть к богатой жизни.

   Здесь я перечислил только малую их часть. Юродивых  было в десятки, если не в сотни раз больше.

   Основной причиной их появления на Руси было то, что простой люд постоянно страдал от государственного произвола, а жаловаться куда-либо было бесполезно, а порой и смертельно опасно, поскольку это был клан неприкасаемых, а юродивые пользовались до некоторой степени неприкосновенностью и могли позволить себе больше, чем остальные.

   Пророческое служение юродивых получает в 16 веке - социальный и даже политический смысл. «Неправда государственная и церковная требует корректива христианской совести. Юродивые вошли в жизнь как поборники настоящей Христовой правды в жизни». Юродство -  подвиг изображения внешнего, то есть, видимого безумия с целью достижения внутреннего мира. «Безумны ради христа». Служение Христу силой духа.

    За всю свою историю ни одна страна не представила Миру столько юродивых как Русь - Россия. Это своего рода - веко-вечный диагноз государству Российскому и всем нам.

   Мир смеялся над юродивыми, а юродивые смялись над миром. В 14-16 веках юродивые были воплощением совести народа.  И русский народ всегда чтил блаженных, которые «подобно пасквилям указывают на пороки знатных, о которых никто другой и, говорить-то, не смел». Почитание народом юродивых привело к тому что, начиная с 17 века, появилось много лжеюродивых, преследовавших свои корыстные цели. Сложно также было отличить юродивых и просто психически больных людей. Поэтому Церковь стала более осторожно подходить к канонизации юродивых. Кстати, РПЦ от юродивых тоже доставалось, правда, РПЦ старается это не афишировать, а использовать духовный подвиг юродивых  и блаженных себе во благо, спекулируя их именами.

   Гонения на юродивых начались во времена правления Петра, когда юродство потеряло церковное покровительство,  поскольку РПЦ в то время, уже сама зависела от властей.  

    Общее падение нравственности и духовной жизни социума сказалось и на юродстве. Юродивые встречаются всё реже. Церковь перестаёт их канонизировать, гонимое властями юродство разбредается по мелким городам и весям, спускается в народ и с развитием цивилизации, постепенно вырождается. И появление настоящего юродивого в наш информационный век, кажется, уже невозможным явлением.

   В Советское время юродивые ещё появлялись, но их можно пересчитать по пальцам. Одной из них была  Екатерина Вышгородская, которая, вдруг, «надолго впала в странный сон. Когда мать пригласила священника, чтобы причастить её, та строго обругала свою мать, сказав, что это не священник, а волк в овечьей шкуре». Она и в дальнейшем не принимала РПЦ, общаясь лишь с отдельными священниками. Говорила о высоких чинах РПЦ так: «не слушайте начальников в камиловочках.  Сейчас нет правды ни в церкви, ни в монахах, ни у воробьёв»

  Потомки алтайских старообрядцев, которым уже самим за 80, рассказали мне, что в Горном Алтае, во времена Союза жил один «блаженный» по фамилии - Федя Телелинский. Был он, говорят, среднего роста, худой, плохонько одетый, но всегда весёлый. Божий человек, одним словом. Дома ему не сиделось, и он целыми днями бродяжничал из деревни в деревню со своей балалайкой или разъезжал по всему Алтаю автостопом. Многие шофера знали его в лицо.

   Василий Шукшин, кстати, сам с ним встречи искал, чтобы запечатлеть Федю на киноплёнку.

   Может Федя и не был настоящим юродивым, но блаженным-то был - точно. Ему ничего не надо было в жизни, кроме Природы да бродяжничества. Но пуще всего Федя Правду любил. И как ребёнок, некстати, правду эту всегда говорил, точнее – пел. Иногда, на ходу сочиняя очередную частушку про «жисть».

   Так вот этот Федя, говорят, был единственным на Алтае, кто не боялся говорить правду-матку во всеуслышание. Целыми куплетами собственного сочинения говорил, под балалайку, да с едким таким юморком… Ему можно было, он ведь, «дурачок». Такие, говорят, концерты порой закатывал – любо дорого! И про коммунистов пел, и про органы, но больше всего куплетов у него про раскулачивание было, когда большевики даже потники и соленья из погребов у многодетных семей отбирали. Ограбят большую семью и под конвоем в Нарымские болота умирать вместе с маленькими детьми. Некоторых, раскулачивали за острый язык. Не терпели большевики правды и инакомыслиями. Знали, что правды надо бояться больше всего.

    Федя слыл весьма популярной личностью на Алтае и шофера сами его подвозили. Водила одного молоковоза, как-то отказал ему, видимо не зная, кто перед ним. Так Федя незаметно забрался к нему в пустую цистерну вместе со своей балалайкой и начал прямо там, во время езды по Чуйскому тракту, свои куплеты наяривать, да так громко, что водила, говорят, чуть заикой не стал. Остановился, конечно, забрался на цистерну, заглянул внутрь, а изнутри ему Федя Телелинский весело подмигивает…

   Неимущий бродяга Федя был тогда, наверное, самым свободным человеком на Алтае. Интересно было бы послушать его куплеты про наше нынешнее, мракобесное, насквозь фальшивое время. Время повального поклонения «баблу» при нищете духа. Но нет сейчас таких как Федя. Кончилось время блаженных и юродивых. Боженька, видимо, решил, что  России даже юродивые уже не помогут. Да и бесы видоизменились, их всё труднее различать.

 

        Необходимое послесловие.

   Когда материал был уже закончен, я неожиданно  наткнулся на скудный рассказ о Феде, к которому прилагалась старая фотография, где он лихо играет на своей балалайке. И он для меня ожил. Оказалось, что странствующий по Чуйскому тракту, бродячий балалаечник – это Фёдор Николаевич Ершов, уроженец села Чепош. Своего пристанища у Феди не было, и всю свою жизнь «он прожил на Чуйском тракте, без паспорта, круглый год ходил в телогрейке с балалайкой, громко распевая сходу сочинённые им частушки».

   Василий Шукшин, всё-таки, запечатлел алтайского самородка в своём фильме «Печки-лавочки», но большая часть эпизода с Федей была вырезана и в титры он не попал.

    Не стало бродячего музыканта в 1973 году. Умер он, как и жил, на Чуйском тракте. Перевернулся на машине. Виновник аварии, говорят, сразу смылся. Проезжающие мимо шофера, видели ещё живого Фёдора, но никто из них не остановился.

                                  

 

 


ОДИНОЧКА В ГОРАХ АЛТАЯ


ТРОПА НА ОБЫЛ-ОЮК.

Перешел через речку Камрю, тропа постепенно набирает высоту. Дикие по виду места, впереди - высокие горы маячат. Прямо на тропе вижу свежее медвежье желе с остатками не переваренных ягод и большие рельефно отпечатанные следы. Тоже свежие. Если пальчиком аккуратно убрать когти и рядом с медвежьим следом оставить след от голой человеческой пятки, получиться классический след снежного человека пятидесятого размера в точности таким, какими их описывают. Скидываю правый ботинок, и приставляю к медвежьему следу свою пятку. Чуть вдавливаю. След двухметрового алмыса готов. Классно, кстати, получилось. Теперь осталось подождать, чтобы какая - нибудь группа, зафотала след с разных точек и разослала в различные редакции с цветистым описанием, где и при каких обстоятельствах... А, может, самому зафотать и послать?..

В Горном Алтае довольно часто «видят» реликтового гуманоида. «Видели» его в Улаганском, Онгудайском, Кош-Агачском, Усть-Канском районах… Все описывают алмыса примерно одинаково: ростом выше двух метров, тело покрыто густой шерстью, обладает нечеловеческой силой и телепатическими способностями, в результате чего увидевший его может потерять ориентацию в пространстве. Стопа у реликтового гуманоида - крупная. Приходит он чаще всего на отдалённые стоянки и кошары и что-нибудь, или кого-нибудь пытается украсть, сильно воздействуя на психику очевидцев. Экспедиции по поиску алмыса организовываются в Алтайские горы с 80-х годов. Пока безрезультатно. Если кто-то увидит мой след до снега, то возможно организуют ещё одну. Место отдалённое и дикое. И будьте уверены, что - нибудь да найдут и обязательно расскажут об этом в СМИ.

Криптозоологи утверждают, что спутать следы медведя и человека невозможно. У медведя де, нет пяточной кости и, самое главное, есть когти. Но медведь не всегда оставляет когти на земле. Об этом знает любой местный охотник, а на моей «лапе» отлично выражен след пяточной кости…

Характер растительности постепенно меняется, со стороны вершин, тянет холодом. Высота здесь чувствуется по всему. От широкого разлива реки, заросшего кустарником, взял вправо, чуть углубился в тайгу и под вывернутым корнем нашёл подходящее место для ночной лёжки.

Лёжка под кедром

Стемнело быстро. Темнота принесла непонятную тревогу. Перед глазами всё время маячит свежий медвежий след, от которого я ушёл не так далеко. Разжёг костёр, темнота сгустилась ещё плотнее, а вместе с ней и ночные страхи. Чего боюсь - непонятно, всё вроде, как обычно.

Но устроился я удобно. Под спальником мягкий мох, в ногах горит костерок, который я решил поддерживать всю ночь, ежу понятно, спать всё равно не придётся. Тихо лежу в ночи и смотрю на небо. Звёзд сегодня не видно, всё небо затянуло и чудится мне, что во круг меня, кто-то ходит. Стоп! А вот теперь не чудится! Ухо уловило отдалённый треск сучьев и всплески шагов по воде. Кто-то переходит реку, направляясь в мою сторону. Марал или медведь? Медведь или марал? Лежу с широко открытыми глазами, весь превратившись вслух. Снова слышу всплеск воды. На всякий случай проверяю топорик и с тоской вспоминаю о потерянном фонарике. А впрочем, хорошо, что его нет. Включишь его, а прямо над тобой раскрытая пасть с горящими глазами… тут же и помрёшь со страху. Лучше уж лежать и не шевелится. «Но, есть же, топорик и нож», - успокаиваю я себя. « Тут не поможет ни топорик, ни нож» - возражает мне кто-то. Тут скорее ноги помогут. Сами быстро побегут и вмиг на дерево влезут. Говорила же мне тётя Аганья: «не ходи по Карагему один…». На всякий случай, вспоминаю как надо вести себя при встрече с медведем: закрыть глаза, притворится мёртвым и не шевелится. Медведь, говорят, мёртвых не трогает. Но я не выдержу, и из любопытства хоть, один глаз, да открою и тогда, мне придёт копец. Нет, лучше уж дёрнуть от него во всю прыть, сбрасывая на ходу, по частям, свою одежёнку. Медведь будет останавливаться, обнюхивать каждую вещь и пока всё обнюхает, ты далеко-о-о можешь убежать… Когда мне, всё-таки, удаётся провалиться в сон, я вижу страшную медвежью харю с горящими глазами… Открыл глаза, весь превратившись вслух. Кто-то осторожно подходит к моей лёжке, кажется, я даже слышу его дыхание. Господи, помолиться, что ли, перед смертью? Жуткая ночь. Жуть медвежья - медвежуть. Не выдержав нервного напряжения, вылез из спальника и как можно спокойнее говорю в темноту: «Михайло, я не сплю. Уходи отсюда». И для уверенности подбросываю в костёр хорошую охапку сушняка.

После подобных страхов о сне можно не вспоминать, и я до самого утра пролежал, не сомкнув глаз, утром почувствовав себя совершенно разбитым. Спальник в толстом слое инея, вокруг, толи туман, толи дымка и гор не видно совсем. Прямо из спальника подбросил в костерок сучьев и постарался взять себя в руки. Но шевелиться не хочется, и тогда, я резким рывком освобождаюсь от спальника, беру котелок и быстро отправляюсь за водой. Зачерпнув воды, долго изучаю прибрежный участок и вижу в грязи чёткие отпечатки медвежьих лап! Предчувствие меня не обмануло, значит, не зря я всю ночь поддерживал костёр.

Движение начал рано. Сегодня ответственный день, предстоит преодолеть последний перевал. Последний…

Несколько километров прошёл по хорошо набитой тропе, которая постепенно набирая высоту, вывела меня на длинный курум, заполнивший русло речки ( Обыл-Оюк?). Из - под камней, доносится глухой рокот воды. Идти по камням тяжело, ноги выворачиваются и заплетаются, иду словно сомнамбула - что значит не поспать две ночи подряд. Накопившаяся усталость сразу вернулась и навалилась на тебя всей тяжестью, словно и не было 3-х дней отдыха.

Самая большая проблема путешествий в одиночку – это невозможность как следует выспаться. По ночам или совсем не спишь, или спишь очень чутко, как зверь. Чуть что - открываешь глаза и прислушиваешься. Или встаёшь. Забываешься только под утро. Хроническое недосыпание ведёт к хронической усталости, движения становятся вялыми и неточными, занижается порог опасности, в конце концов, ты начинаешь плохо соображать, тебя всё раздражает. В такие моменты, я отсыпаюсь днём, и напряжение спадает. 15 -20 минут вполне достаточно для меня.

Бесконечно долго тянется «каменная река». Прыгать по куруму - опасно и как я не осторожничал – пару раз «встал» на рога. Неужели здесь нет нормальной тропы? Она просто обязана здесь быть! Зашёл в прибрежный лес и сразу наткнулся на тропу, спокойно бегущую вдоль кромки леса, параллельно «каменной реке». Если бы у меня была карта, я бы давно шёл по ней, а не ломал себе ноги.

Лес кончается. Впереди чёрная морена, за которой начинается ледник и яркте сияющие на солнце горы. В расплавленном, дрожащем воздухе они создают ощущение ирреальной, но чертовски красивой картины. На последней стоянке делаю перекус с горячим чаем, меняю кеды на вибрамы, и, вооружившись крепкой палкой вместо ледоруба, начинаю подъём. Внизу слева осталось маленькое озерцо. Как оно называется, я не знаю, и что впереди я тоже не знаю; схематичный рисунок Андрея ограничивался речкой Камрю. Поднимаюсь и ругаю себя за то, что понадеялся на подсказки встречных групп, а их как назло не оказалось. В начале сентября здесь уже редко кто ходит - конец сезона.

Вступил на ледник и сразу почувствовал новый уровень высоты. «А высота – дама строгая. Она не признаёт пустозвонства, болтовни, трусости и сразу отсекая всё наносное. Она не терпит суеты. Она даёт новую меру словам, вещам, людям». Здесь всё оценивается по иной шкале ценностей. Здесь солнце ярче, а тишина пронзительней. Здесь сразу становится заметной любая фальшь, любая грязь и негде спрятаться.

Верху неизвестная вершина. Справа от неё видны два перевала, две седловины, они недалеко друг от друга. Выбор есть – уже хорошо. По рассказам, где-то там должен быть и третий перевал, но картина пока неясная. На небе начинают появляться белые облака, но ветра нет. Молюсь на погоду и начинаю подниматься по пологому леднику. Прикрытые снегом трещины проверяю палкой, перепрыгиваю их и иду дальше, постепенно набирая высоту. Слышно только шуршание подошв о крупинки льда. В крупинках льда - обездвиженные стрекозы и бабочки. Легкокрылые яркие бабочки на леднике! Каким ветром их сюда занесло?

Солнце чуть левее от меня. Отражаясь от ледника, яркие лучи бьют по глазам, глаза слепнут, физиономия горит. Кажется, вся Вселенная заполнена ярким солнечным светом, а белый ледник принимает розоватый оттенок. Приглядываюсь. Нет, это не ледник, это только мои следы - розовые. Охватывает чувство тихого восторга, которое через несколько сот метров, сменяется лёгкой тревогой. Я уже достаточно высоко, но пока ничего не ясно. Вокруг - молчаливое царство снега, холода и скал. И тишина. Нереальная, невыразимая ТИШИНА. Всё кругом звенит от предельной ясности далёким отзвуком самой высокой, только что, лопнувшей струны. Кажется, идёшь по небу. Или плывёшь по нему. Окрашенные розовым следы, тянутся по всему леднику и вплотную подходят ко мне. Нереальная обстановка, кажется, ещё чуть-чуть и тебя не будет. Я слегка обескуражен и не узнаю своего голоса, да и себя не узнаю. И страшновато и радостно и столько непостижимого смысла во всём. На такой высоте среди этих громадин, в пронзительной тишине, особенно остро ощущается, что человек совсем не главный в этом мире и стоит Природе лишь чихнуть… Всё лишнее наносное, опадает, здесь, как ненужная шелуха, остаётся, лишь, самое главное. Наверное, за этим главным и ходят люди в горы.

Ледник плавно переламывается и наконец-то открывается вся картина: на верху - три перевала, три седловины. Лучше, конечно, сразу выйти на нужную, на седловину перевала Обыл- Оюк, но я не знаю который из них он. На крайнюю правую седловину тянуться присыпанные снегом следы. Шли двое, может быть неделю, может быть два дня назад. Этот перевал не для меня, это ясно даже отсюда. Остаётся та, которая левее, через чёрную скалу. Расстояние между ними небольшое, если ошибусь, потеряю не больше часа. Выбрал левую седловину, поднялся на неё, о, мама моя, – внизу крутой скальный сброс! Спускаюсь метров на двести и вновь подниматься по крутому снежному взлёту. Барахтаюсь в глубоком рыхлом снегу по коки, с трудом вытаскивая ноги. Шаг вперёд - провал, сердце колотиться в груди, жадно хватаю ртом воздух. На встречу медленно, покачиваясь из стороны в сторону, плывёт седловина, до которой уже рукой подать. Мне не терпится поскорее добраться до неё, но стоит быстрее сделать хотя бы 3 шага, как тело наливается тяжестью, ты начинаешь задыхаться, и каждое новое движение требует всё больше сил. На перевал буквально заполз. Отдышался и первым делом оценил спуск. Слава богу, можно спуститься без верёвки, но очень круто. На поверхности снега едва угадываются чьи-то давно занесённые следы. Оглядываюсь во круг. Во все стороны уходят многочисленные хребты с изрубленными гребнями. Отсюда они кажутся не такими грозными. Сзади на противоположной стороне, похожая панорама. Всё. Это мой последний перевал.

Вид с перевала Обэл-оюк

Ветер сдувает с ног, здесь он разыгрался не на шутку. Быстро делаю несколько снимков, бросаю в ржавую банку записку и прячу её вглубь тура. На маленьком трёхцветном листочке, символизирующем флаг моего путешествия, написано:

«Одиночка. Пришёл со стороны Карагема. Шёл по маршруту: Коргонское ущелье – Кедровая – Девичьи плёсы – озеро Мультинское – перевал Норильчан – озеро Тайменье – перевал Хазинихинский - перевал Йолдо – Йолдо-Айры – озеро Дара - Школь – Кучерлинское озеро – перевал Рига-Турист – озеро Ак -Кемское – перевал Сулу- боч, Ярлу- боч – перевал Неизвестный – Каирское ущелье – Бортулдак - поселение Аргут – река Карагем – перевал Обэл-Оюк – Шавлинские озёра. Направляюсь в сторону Акташа на Телецкое озеро.

Будем считать это моей маленькой победой над собой.

Время 19-30, надо торопиться. Прицеливаюсь глазами. В начале идёт крутой снежный сброс метров на 50. Он такой же крутой, как и взлёт на той стороне, много ненадёжного снега. К тому же спускаться значительно опаснее, чем подниматься, одно неточное движение и... Снег покрыт фирном. Если он толстый, то нога не проваливается. Прежде чем сделать шаг, сначала пробую наледь, потом осторожно ставлю ногу, одновременно цепляясь за снег «ледорубом». Главное, спуститься вниз на первые 50-60 метров, дальше крутизна уменьшается… Спускаюсь очень медленно, от волнения холодок внутри. Предельно сосредоточен.

Дальше пошло веселей. И вот я уже бегу по длинному, грязному, стекающему вниз леднику, словно на лыжах, но сильный встречный ветер сдерживает меня. По всему леднику разбросаны чёрные пасти трещин, на этой стороне их значительно больше. Белые облака на глазах превращаются в тёмные тучи, плывущие на одном уровне со мной. Солнце пробивается сквозь них непривычным фиолетовым светом, громады гор окутаны красно фиолетовой дымкой, от чего всё кругом приобрело несколько зловещий, драматичный оттенок. Сам бы не увидел, ни за что бы, не поверил, что бывают такие жутковато-ядовитые краски.

Этот прекрасный и яростный мир.

Первые пятна «зелёнки» радуют глаз. Появились живые запахи. Далеко внизу - маленькое бирюзовое блюдце Верхнее - Шавлинского озера. Ветра почти нет. В лучах заходящего солнца красота стоит - сказочная. На небольшой лужайке между камней расположилась какая-то группа, на ходу обменялись приветствиями. Когда узнали, откуда иду, посмотрели как на приведение, видок-то у меня, затрапезный: обросший и чёрный от грязи, анорак подпален, «лампасы» на штанах болтаются, одежда пропахла запахами земли и костра, а ладони задубели так, что тлеющий уголёк запросто в руке могу подержать...

По огромным, замшелым булыганам, разбросанным по правому берегу Верхнее Шавлинского озера, прыгал уже в сумерках. Камни в два, три человеческих роста - настоящий ад в конце перехода, каменный хаос. По ним прыгаешь, спускаешься, обходишь их, вскарабкиваешься и опять спускаешься… Возможно, тропа их аккуратно обходит или идёт где-то внизу, но в сумерках я её потерял.

Планировал доползти до Нижнего озера, но сил не осталось, пришлось заночевать под кедром прямо на тропе между верхним и нижним озером. Первое что сделал, после того как развёл костёр, напузырился горячего чая, чуть подкреплённого спиртом - решил отметить окончание основной части маршрута. Высосал две кружки и только потом начал обживать своё пристанище. Устал до чёртиков, но мне всё нравится. На палатку нет сил, к тому же лёжка под кедром - замечательная, дождя не предвидиться, а кедр над головой словно живой. И костёр мой тоже живой и горит он сегодня, по – особенному…

Каких-то определённых мыслей нет. Все они не оформлены, устало цепляются одна за другую, но есть, как говорится, глубокое чувство удовлетворения от хорошо проделанной работы и я замечаю, что все мои движения сегодня, наполнены смыслом. Усталым взглядом окидываю возвышающиеся надо мной горы и залажу в спальник. Со стороны Шавлинского озера долетает какой-то пьяный ор, видимо, кто-то из ребят отмечает конец или начало маршрута. Песни под гитару орут. В шесть или семь глоток. Прислушиваюсь. «Как здорово, что все мы здесь…» - колыбельная для меня.

ТРОПА НА ПЕРВУЮ ПРЕЗЕНТАЦИЮ.

В маленькую деревеньку Аргут, на презентацию своей книги «Дневник одного бродяги» я припёрся едва живой.

По деревне тут же пронёся слух, что пришёл «Саша - писатель», который был здесь 20 лет назад и написал об этом в своей книге», и алтайцы дружной толпой стали приглашать меня из дома в дом, чтобы вспомнить, поговорить и угостить, но мясо оказалось только у пожилого алтайца, которого я опохмелил. Много мяса. Целый тазик.

Чаёвничали мы уже в другом аиле у другого хозяина. Так мы и кочевали по деревне вместе с книгой, и я не без гордости наблюдал за ними, с интересом листающих мою книгу и разглядывающих фото своих родственников, порою прямо на траве. И было в этом нечто от настоящей презентации, которая и должна быть у этой книги: вот так, под открытым небом в горах… я же для алтайцев книгу-то писал…

Идея пройтись старыми тропами, включая новые места, родилась через пару лет после того, как я издал книгу.

Первую половину маршрута я прошёл спокойно, настоящие приключения начались во второй части, с альплагеря Ак-Тру, точнее, с перевала под названием - Купол Трёх Озёр.

Совершенно не акклиматизировавшись, (хотя ребята внизу меня предупреждали), я хотел было перемахнуть Купол за день, но силёнок на снежную часть не осталось, и мне пришлось заночевать в маленьком домике, на высоте 3000 метров, под самым перевалом.

На следующий день хотел быстро проскочить снежную часть перевала, надеясь в тот же вечер спуститься в долину Джело, но не тут-то было. Под Куполом, у меня начались первые симптомы «горняшки», в виде слабости и недомогания, которые я почувствовал на следующее утро.

Ночёвка в домике под перевалом - первая моя ошибка. Уж если ты быстро зашёл, не акклиматизировавшись, на приличную высоту, то надо как можно быстрее и спуститься с неё. Вторая моя ошибка заключалась в том, что пошёл на перевал, как это часто у меня случается, без карты и описания, понадеявшись на свой опыт. Внизу разузнал у ребят, где домик и всё. Ну, и третья моя ошибка: надо было идти на перевал не в 12 часов, а значительно раньше.

Утром, начал подъём метров на 400 левее домика, а это оказалось, прямо под самым Куполом и это была моя четвёртая ошибка. Чтобы исправить её, я сделал траверс вправо, но склон за ночь обледенел, и без «кошек» меня сдувало как легковесную щепку. Семеня, я делал несколько быстрых шагов по гольному льду, надеясь проскочить до припорошенного участка, но сильный ветер сносил меня вниз.

Где-то, через час, такой тупой е… я ослабел, у меня замёрзли кисти рук. Неудачное падение на лёд добило меня окончательно. Весь израненный, я вынужден был спуститься в домик и заночевать в нём ещё раз.

Следующим утром, не восстановившись, как следует, но уже в садовых перчатках, которые кто-то предусмотрительно оставил в домике, я повторил попытку уже правее от домика, неподалёку от обрыва.

Часа через два выбрался под самый перевал и обомлел: силы мои были на исходе, а передо мной расстилалась бескрайняя снежная пустыня, плавно переходящая в тяжёлую мглу небосвода. Где тут идёт тропа – не разобраться. Я, конечно, предполагал, что в середине июня на перевале будет больше снега, чем обычно, но чтобы – настолько!?

Где-то с километр протащился, глубоко, проваливаясь в снег. Снег был покрыт коркой и ещё пару часов назад, я прошёл бы по нему, не проваливаясь, но к полудню корка подтаяла и уже не могла держать моего веса. Пахота под рюкзаком по глубокому снегу изматывает быстро. Провалишься левой ногой, начинаешь осторожно выбираться и только поднимешься во весь рост, чтобы перевести дух, неожиданно, по пах, проваливается правая нога. Изнуряющая работа, тем более, если у тебя уже началась «горняшка».

Выбрался на перевал, стою вконец измотанный: ноги дрожат, хребёт весь в огне, пота давно уже нет и холодок внутри от неопределённости… стою на полусогнутых и озираюсь: куда бы податься и упасть? Как назло, совсем испортилась погода: под ногами вьются снежные змейки, от вершины впереди тянется тёмноватый шлейф, будь-то, она дымится, на самом деле это ветер гонит снег через вершину, но самое страшное, я не знаю в какую сторону податься…

Сначала начал подолгу отдыхать, потом мне стало ясно, что под тяжестью рюкзака я не смогу дальше идти. На каждый шаг проваливаешься под самые кокки, а выбираться нет сил. Наконец не выдержал, сбросил с себя осточертевший рюкзак, привязал к нему верёвку и волоком потащил за собой, еле-еле продвигаясь вперёд. Вскоре почувствовал, что силы мои иссякли окончательно и всё, пришло время старому козлу, выбирать место для последнего пристанища, и я начал шарить глазами по бескрайнему снежному полю…

Наконец выбрал далеко внизу большой камень на узкой проплешине и словно обессиленный бурлак потащился к нему. Если уж суждено здесь заночевать, так хоть не на снегу, к тому же, камень, хоть немного укроет от ветра.

Чем ближе я приближался, тем больше камень становился похоже сначала на камень с подобием крыши и наконец я понял, что это не камень, а очень хлипкий, но настоящий домик! Аллилуйя! Пусть совсем неказистый, практически фанерный домичек, но я спасён! И откуда он здесь взялся!?

В правом нижнем углу - домичек

Дотащившись до него, бухнулся без сил на деревянные нары и пролежал около получаса не шевелясь, пока не почувствовал, что замерзаю. Поднялся, огляделся. Толстые натёки льда «переползли» через порог и затопили весь домик, подпирая нары снизу. Внизу сквозь щели в стенах - ледяные протёки. Тусклый свет проникает через единственное оконце, затянутое мутным целлофаном и осколками стекла. Маленький столик под оконцем чуть припорошен снегом, стены в заиндевевших серых пятнах, вместо двери – грязное одеяло… С подветренной стороны, стены заложены картонными кусками, значит, ветра уже не будет, а это главное.

На треть вросший в лёд фанерный домик, но как я был ему благодарен. Я начал общаться с ним как с живым и даже спел ему асану. На полках нашёл пакетные супы, чай и даже сахар! Тут же стояли два полных газовых баллончика для примуса и спички – всё, что нужно для попавшего в беду бродяги. Что это домик гляциологов, я узнал чуть позже.

Боже, какое блаженство после всех этих снежных мытарств и упаднического настроения посидеть пусть в неказистом укрытии, держа в руках кружку горячего чая! Чай в таких условиях – настоящая роскошь. На таких вот резких жизненных контрастах и ощущается глубина бытия. Полчаса не прошло, а я почти счастлив. Счастье ведь, понятие относительное. Это особенно чётко понимаешь в экстремальной обстановке, когда все твои мысли заостряются на элементарном выживании. Хочешь или нет, но здесь в горах, ты неизбежно становишься или буддистом или язычником, в зависимости от ситуации.

Быстро стемнело, я перекусил и почувствовал, что почти совсем не восстанавливаюсь. Не помогли ни сало, ни шоколад с орехами и черносливом. «Неужели, «горняшка»?», - вяло подумал я. Ладно, главное, есть крыша над головой а утро вечера мудреней».

Спальник у меня не тёплый, я навздевал на себя всё что было, и этакой базарной бабищей кое-как забрался в него. Часа через два почувствовал, что мне не хватает воздуху, я стал задыхаться, а через некоторое время, услышал влажные хрипы в лёгких. Крупные влажные хрипы. Вот тут-то я испугался по – настоящему, подумал, что началось воспаление лёгких, но настораживало то, что хрипов слишком много, они крупнокалиберные, появились быстро и никакой температуры при этом.

Лежать я уже не мог. Я полулежал и чтобы не задыхаться, подложил себе под плечи рюкзак. Завывающий за тонкой стенкой ветер лишь усиливал тревогу. Колотун в домике - страшный, но ветра не чувствую. В тёмном оконце, сквозь прореху в облаках, мигает одинокая звезда.

Три раза за ночь, заваривал чай, который помогал согреться минут на пять, но сил не прибавлял. С трудом дождался утра. Позавтракав кое-как, вышел из домика и к ужасу своему понял, что мне отсюда не выбраться, настолько я ослаб, практически - полуобморочное состояние. Меня пошатывало, словно тошнотика, а мне предстояло ещё и рюкзак на себе тащить. В голове завертелась предательская мыслишка: один на леднике, да ещё - больной, такого счастья ты здесь искал?

Погода не улучшилась. С перевала дует холодный ветер со снегом, холодное солнечное пятно едва просвечивает сквозь серую мглу. Тоскливым взглядом изучил грозное перевальное седло выше домика, пытаясь понять в какую сторону надо идти, чтобы спуститься в долину Джело. Выбрал пологий подъём на юго-запад, в сторону едва угадываемой снизу седловины. Долго выбирал себе оптимальный путь с минимумом снега, но снег был везде.

Прихватив лыжные палки, собрался с духом, подлез под рюкзак, прошёл пару десятков метров и… без сил опустился посидеть вместе с рюкзаком прямо на снег. Рюкзак мой за ночь отяжелел, будь-то, в него бросили пудовую гирю, ноги налились свинцовой тяжестью, дыхание как у загнанного барана, воздуха не хватает, сердце глухо бухает в мозгах… Поднялся, сделал ещё несколько шагов и обессилел окончательно. Всё, это копец, и я запаниковал, как мальчишка, такого со мной ещё не бывало.

Я чувствовал, что надо как можно быстрее выбираться из этих снегов, но сил выбираться не было. Подумал даже, а не повернуть ли обратно в Ак-Тру, но ведь и на обратный путь тоже нужны хоть какие-то силёнки. Проваливаясь через раз, протащился ещё шагов тридцать и бухнулся на снег вместе с рюкзаком, с тоской оглядываясь на домик: впереди ещё неизвестно что, а сзади, какое-никакое, а укрытие…

Раздираемый дикими противоречиями, сидел и вертел непутёвой башкой туда-сюда, минут десять. Один раз, смалодушничав, даже повернул в сторону домика, но во время вспомнил про ночные хрипы и нехватку воздуха. Вторую ночь в этом милом укрытии, я не перенесу и через пару недель какая-нибудь группа найдёт в нём хорошо сохранившийся труп одиночки со счастливой улыбкой… Нет уж, и я решил почаще смотреть в противоположную сторону, пусть глаза боятся, а ноги чапают… хоть как - нибудь.

Протащившись ещё с пол-километра, понял, что коварный Купол остался позади. Достал фотик и «щёлкнул» окрестности во круг своего ледяного убежища, на долгую память, так сказать, и только после этого до меня наконец дошло, что тропа элементарно идёт внизу, от домика к домику, без всяких выкрутасов и понтов, там и снега меньше и ветра. И не надо было куролесить туда-сюда. И какого хрена ты забрался вчера почти под самый Купол?

Легче мне от этой догадки, конечно, не стало, мне стало ещё хреновей. Идти я, практически, не мог, только ползти, подтаскивая тяжёлый рюк за собой. Вперёд или назад к домику? Вперёд или назад? Я не раз оглядывался на домик, но, тем не менее, понемногу всё дальше отдалялся от него.

…Улыбаюсь, но мне уже не до смеха

Наконец выполз на саму седловину, глянул вниз и огромный вздох облечения вырвался из груди: вниз убегал узкий каменистый жёлоб, по которому можно было спускаться. В долину Джело он спускался или нет, мне в тот момент было всё равно, лишь бы он уходил вниз.

Спускался очень медленно, как немощный старичок, опираясь на лыжные палки и осторожно ставя ногу сантиметров на тридцать вперёд. Лыжные палки, которые я прихватил, здесь превратились для меня в настоящие «палочки-выручалочки», в «батожки» мои ходульные…

Между тем, каменный желоб стал постепенно расширяться и скоро превратился в узкое петляющее ущелье с едва наметившейся тропой. Внутри сразу потеплело: тропа - моя золотая жила. А вот и турик косенький стоит! Из пяти камушков всего, но такой милый. Холодные, неприветливые места и вдруг - маленький турик - ходят, ходят тут люди! Эти каменные пирамидки - своеобразные путевые знаки в горах, увидел их, значит, правильно идёшь.

Турики подняли настроение. От них веет теплом человеческих рук. Мне даже стало легче дышать. Этот факт меня совсем уж воодушевил. Слава богу, понял я, путешествие моё продолжается без значительных потерь, не считая лёгкого испуга. Но как блистательно со всем своим опытом я опозорился на Куполе! Такой косяк себе завернул! Горы опять посмеялись надо мной, мол, не надо дружок, игнорировать традиции, надо как следует, готовится к любому маршруту.

Часа через четыре черепашьего спуска добрался до первой долгожданной зелёнки, перекусил и к радости своей почувствовал, что мне стало значительно легче, а хрипы явно уменьшились. И только здесь, на скудном зелёном пятачке я окончательно понял, что там, на верху, меня подкосила элементарная «горная болезнь».

На радостях, решил дальше не спускаться, а зализать раны здесь, на этой милой сердцу, зелёночке. Всё делал словно варёный, в лёгкой болезненной прострации: кое-как поставил палатку, напялил на себя свитер и трико, бросил коврик на травку, прилёг на него и надолго забылся. В палатку заполз даже не поужинав, прихватив, лишь, фотик, оставив всё своё барахлишко, под открытым небом…

Утром, выбравшись на свет божий, понял, что почти здоров и на радостях станцевал танец счастливого придурка: скакал как попало от вещи к вещи, одеваясь на ходу и орал всё, что в голову взбредёт, остро, на физическом уровне, ощутив в себе начало новой жизни. Аллилуйя!

Подкрепившись, двумя кружками крепкого чая, я окончательно ожил и собрался в дорогу. После двух живописных водопадов, появились первые реденькие цветочки… Спуск стал менее крутым и скоро мне открылась долина Джело во всей своей красе: петляющая далеко внизу белая ниточка реки и уходящие вдаль хребты, все в снежных пятнах… Чуть ниже, наткнулся на выбеленные рога краснокнижного барана, которых говорят, осталось совсем мало, в основном в таких вот местах, вплоть до Аргута.

Спустившись до уровня скудных кустиков, разглядел отличное для стоянки место, где было всё для счастья: ровный пятачок под палатку, старое костровище с каменным «колодцем» для котелка и даже немного сушняка. А видуха с него, вообще открывалась потрясная: по ту сторону долины - заходящее солнце и тёмные силуэты яков, забравшихся под самые белки; кажется, они стоят на самой линии хребта. Чуть ниже, мирно пасётся небольшой косяк лошадей: щиплют травку, обмахивая себя хвостами, в развевающихся гривах играют солнечные лучи - знакомые всё картинки, значит, где-то внизу, находится чабанская стояка…

Быстренько поставил палатку, развёл костерок, перекусил немного, а вот чай, крепкий, горячий чай с чабрецом пил уже не торопясь, смакуя каждый глоток и тихий праздник в одиночку начался… Всё, куда ни кинь, радовало глаз: закат во всё небо, зелёная одноместная палаточка, разбросанные около неё вещи, вьющийся от костерка дымок и озарённые в дали вершины … Я забалдел без вина, наслаждаясь девственной природой, одиночеством и богатырским здоровьем.

Закончился день кремацией. В торжественной обстановке, на закате, сжёг свои носки. У меня от них цыпки по ногам пошли. Натуральные, как мне говорили при покупке носки, долго-долго плавились, но так и не сгорели. Испытал маленькое потрясение. И это г… я затащил сюда на своих ногах!?

Утром откинул полог палатки. На небе редкие облака, озаренные снизу ещё не поднявшимся солнцем. Выполз, сделал себе чайку и просто так посидел у костерка, любуясь показавшимся солнышком. А когда оно поднялось повыше, вытащил коврик, разделся и раскинулся на спине под его целительными лучами, растёкаясь словно медуза на камешках… В таком кайфе лежал, пока не засосало под ложечкой.

Взяв котелок, направился к речке, непонятно чему улыбаясь. Жадно смакую каждый миг, всё во мне начинает ликовать, во всём я вижу сегодня особый смысл, который не связан ни с деньгами, ни с богатством, ни с социумом.

Над потухшим костром переливается расплавленный воздух, ветерок отдувает от котелка белый дымок в сторону ярких вершин… Ещё позавчера я помирал где-то там, в мрачном ледяном царстве, а сегодня балдею, словно в раю, где всё насыщено теплом, цветом и светом. И запахами! - запахами живой земли… комфорт, одним словом, - полный.

А ну-ка, где мои домашние тапочки? Надеваю жёлтые сланцы и залажу в холоднющую речку, чтобы поднять градус жизни ещё выше. А какой кайф походить после этого босиком по мягкому песку и тёпленькой гальке! И зачем я ещё буду куда-то уходить от всей этой благодати? - ведь именно за этим я и хожу в горы. Именно эта резкая смена эмоций и чрезвычайно ярких картинок, резкая смена впечатлений, мне и нравится в горах. И я решил сделать днёвку. Ну, чтобы окончательно восстановится. И тут я вспомнил про свой флаг: самодельный, побывавший со мной во многих сложных маршрутах. Полторы недели уже гуляю, но ещё, ни разу его не поднимал.

Достал из рюкзака целлофановый пакетик и вновь, как и 20 лет назад, поднял над палаткой флаг своего путешествия. Он же тотем, он же оберег моего маленького «домика» от злых духов. Просто подвязал трёхцветную косынку с ярким солнцем к палаточной стойке и всё.

Дальше не спеша, что называется, с чувством, с толком, с расстановкой, сварил кружечку кофе с дымком и совсем ошалел от счастья. Такое случается иногда с человеком, пережившем какую-нибудь неприятную бодягу или неожиданно поднявшегося после тяжелой болезни.

Сквозь ресницы брызжет яркое солнце. Я лежу на коврике с желтеньким цветком в губах и чувствую, как наслаждение разливается у меня внутри: разноцветные огоньки разбегаются среди травинок и стебельков… Прикрываю в блаженстве глаза и уношусь в нирвану. В голове крутятся обрывки каких-то несвязных смыслов: про вершину бытия и небытия, про то, что мне сейчас смешно про вас, суетящихся там внизу в своих мегаполисах, про хорошую долину Джело, про парящего надо мною орла, про тропу, уходящую в небо и путеводную звезду всех одиноких бродяг…

Утром спустился в долину и к полудню увидел сначала одну чабанскую стоянку, потом вторую. На второй познакомился с двумя братьями-алтайцами, которые объезжали свои чабанские владения. Они-то мне и подсказали путь на перевал и Карагемскую поляну. Посидели с ними в просторном, почти новом аиле, почаёвничали. Порассказали они, как сумели сохранить свои отары во время перестройки, и про недавнее сильное землетрясение, разрушившее почти половину Бельтира…

До Карагемской поляны добрался без приключений. Из двух домиков выбрал тот, что постарей и скоро уснул, довольный тем, что успел-таки спрятаться от начавшегося дождя.

И вот снится мне, будь-то бы из самой глубины ночи к моему домику подъезжает группа очень подозрительных всадников. Напряжённо вслушиваюсь в ночь, и слышу ржание лошадей. Вот всадники спешились, распахнули дверь и с шумом ввалились в мой домик. По чёрным стенам зашарил их фонарик…

-О, и дрова уже заготовлены! – радостно воскликнул один из них, и тут же начал разбираться с печкой.

-Мужики, домик-то занят, - доноситься до меня другой голос, потише.

-Наконец-то попался, голубчик! - восклицат третий с явной угрозой в мою сторону

-Да, тихо ты! Пускай спит, пока…

«Так, что это за «пока»? - со страхом прикидываю я, открываю глаза и вижу сквозь свет направленного на меня фонарика, группу молодых алтайцев в мокрой, походной одежде.

-Ну вот, разбудили человека, - сказал один из них, зажигая керосиновую лампу.

Картина начала прояснятся.

Пятеро молодых алтайцев из Бельтира и один промокший до нитки старик распаковывают свою поклажу, с интересом поглядывая на меня. Добрались сюда тоже не без приключений. Старик в темноте свалился вместе с лошадью в реку и поплыл. Его выловили, но двенадцатикилограммовый кусман мяса уплыл дальше. Сейчас хочешь - не хочешь, придётся им побыть немного охотниками, или рыбаками на худой конец.

Часа три мы проговорили - прочаёвничали, потом все дружно засопели в натопленной уже, уютной обстановке.

Утром выдалось солнечным. Земля умылась за ночь и вновь стала яркой и свежей. Карагемская полянка место потрясающее: яркая, пышная зелень во круг и белоснежные вершины в сине-звенящем небе - настоящий дикий курорт, защищённый со всех сторон горами.

Алтайцы отпустили лошадей пастись, спутав им передние ноги и стали обустраиваться. Мы сфотались на память, потом ребята посадили меня на лошадь, переправили на правый берег Карагема и занялись рыбалкой.

Продираясь сквозь кусты, долго ещё видел их с удочками, пока не натолкнулся на свежие медвежьи следы. На раскисшей тропе отчётливо отпечаталась приличная медвежья лапа, которая даже водой ещё не заполнилась, а рядом - маленький след медвежонка. Я понял, что услышав меня, медведица затаилась где-то неподалёку.

Напряжённо вслушиваюсь в таёжные звуки. Медведица с медвежонком это очень опасно. Она не будет разбираться, с какими намерениями ты пришёл на её территорию. Путешествие моё сразу приобрело тревожную окраску, сердечко жим-жим и вниз. Я же один. А в одиночку вообще всё чувствуешь острее, и краски ярче.

На всякий случай достал из рюка топорик, хотя какой тут топорик! С моим топориком только на тоненькие сучки и нападать. Весёлость моя вмиг улетучилась, и я уже шёл тихо-тихо, постоянно озираясь назад. Потом увидел свежее медвежье «желе» и ещё один след, уже другого медведя и отчётливо вспомнил, как лет 15 назад, где-то в этом же месте, меня охватила ночная медвежуть. Ничего не изменилось - медвежьи места здесь. И алтайцы, скорее всего, за медведем сюда и приехали. Кстати, ружей я у них, так и не увидел, и об охоте они ни гу-гу, хитрецы какие…

Часа три проламывался сквозь кусты, по затопленной местами тропе и скоро натолкнулся на очередной июньский сюрприз: разлившийся Карагем затопил прибрежную тропу под самой скалой. По воде под скалой не пройти – глубоко, практически голый склон над скалой - очень крут. Выше он выполаживается и растительности там побольше, но на преодоление его может уйти полдня, без тропы - упахаешься в усмерть. И это тогда, когда ты уже знаешь, что дальше до самого Аргута, стелется ровненькая тропинка, надо лишь, перебраться на тот берег.

Глаза сами опустились ниже, и я стал внимательно изучать склон над скалой. Дикие козлы там, несомненно, ходят. Снизу была хорошо видна светлая, огибающая скалу полоска. Я решил рискнуть и пройти по козьей тропе над скалой.

Спокойно пролез сквозь большие камни, пробрался сквозь колючий кустарник и дальше, работая уже палками, как лыжник в крутую гору, поднялся метров на 200 по противной сыпухе, откуда склон круто взмывал вверх и требовалась более осторожная работа. А вот и козья тропинка.

Мне удалось пробраться по ней почти до самой скалы, осторожно опираясь на палки, но метрах в 10 от скалы, левая палка неожиданно соскользнула, и я сорвался вниз, судорожно хватаясь за всё подряд, пока не врезался плечом в камень. В голове сразу всё перемешалось: неоформленной ещё страх, мелькание кадров, боль в плече, шум скатывающихся за тобой камней и пыль столбом…

Лежу практически вниз головой, но вроде живой. Изворачиваюсь и с тоской смотрю вверх, откуда, только что, сорвался. Как такое могло случиться!? Картинка называется: вспомнил прыткую молодость… Если вам нравится горные приключения с экстримом, они вас обязательно найдут, даже если вы этого совсем не хотите. Разглядывая исцарапанные в кровь ладони, начинаю вновь задавать себе малодушные вопросы, типа: и на хрена, мне сдался, энтот самый экстрим, в 47-то лет?

Несколько минут просидел оглушённый, потом начал потихоньку звереть: господи, какой-то хилый склончик и никак его!… Всё, я уже завёлся, адреналин хлещет через край и полная мобилизация. Хватаю погнутые палки, и решительно пру вверх, по мелкой сыпухе, сначала цепляясь руками за траву и камни, а в конце, на самом крутяке, активно отталкиваясь палками каждую секунду рискуя свалиться снова… Вот и козья тропа, убегающая от меня прямо по склону за верхушку скалы. Всё, палки убираю под мышку, здесь уже надо почти ползком. Нагнувшись и едва дыша, осторожно перехватываясь руками за реденькую травку, одновременно, намечая глазами, кустики внизу, за которые можно схватится, если что… Склон здесь очень крут, держишься на грани, а под ногами - мелкая сыпуха... Вниз не смотрю, только перед собой. А вот и верхушка скалы, дальше тропа уходит вниз, палочки - выручалочки и здесь мне помогли! Я - пролез! Но плохо, когда твой азарт становится неуправляемым. Быть круче себя - опасно.

Часа за два дошёл до разлива реки. Солнце уже садилось, и я решил не рисковать, на ночь глядя, лишь, побродил в сланцах по всем протокам, наметив оптимальное направление брода.

В зарослях облепихи, на уютном песчаном пятачке, развёл костерок и вдруг вспомнил, как неподалёку от этого места, только на том берегу и 20 лет назад, со мной приключился очень странный момент. Я глубоко задумался, сидя у костра и неожиданно для себя, унёсся в своё, вроде бы, историческое прошлое… побродил там ментально, а через некоторое время вернулся в реальную действительность на берегу Карагема и стал допивать чай из кружки, которую всё это время держал в руке.

Когда ты один, внимание обостряется и в тебе может проснуться нечто древнее, давно захороненное в глубине сознания; ты начинаешь по новому чувствовать и по новому видеть, а порой, ловишь себя на том, что, будь-то, впервые видишь давно привычные вещи. В одиночестве, лично я, обретаю себя. После каждого серьёзного похода на всё в городе начинаешь смотреть совершенно другими глазами. И на пустую людскую суету, где видимость важнее сути, тоже.

В городах люди разделены по статусу и богатству, несправедливо разделены. И к вам относятся в соответствии с вашим статусом и богатством. А для меня это всё – фигня. Потому, что с особым рвением, статусом сейчас прикрываются всякое гнильё и пустышки по жизни. А здесь в горах, я стою ровно столько, сколько стою. Ни больше, ни меньше. Здесь я равен самому себе. Статусные понты здесь не проканают, понтиться здесь - себе дороже. Городская крутизна спадает здесь в раз, вместе с лишним весом. Здесь надо просто идти вперёд. Короче, горы сразу определят тебе реальное место, но самое главное, здесь, я чувствую себя абсолютно свободным.

Утро выдалось хмурым. Нависшие тучи вот-вот разразятся дождём.

Я два раза переходил вброд Карагем где-то в этом месте, правда с того берега. Но это было в конце августа - начале сентября, когда вода в реке уже низкая. Сейчас - июнь месяц и высокая вода.

Неосновные протоки я преодолел без труда. Последняя пятая протока - основная, была самой бурной и глубокой. Выбрал место напротив поваленной с той стороны берёзы, макушка которой доходила почти до середины и покачивалась в воде. План был прост. С помощью дрына надо было продвинуться как можно дальше к середине бурного потока, потом, выбросив дрын, резко рвануться вперёд, ухватиться за макушку берёзы и перехватываясь за ветки, как можно быстрее перебраться на ту сторону…

Я понимал, что наступил самый ответственный момент. Если я не смогу ухватиться за макушку берёзы, то меня унесёт течением, с диким потоком я не справлюсь, и одной мемориальной дощечкой здесь будет больше.

Перебросив лыжные палки на тот берег, я нашёл подходящий дрын и жёстко опираясь на него, стал осторожно пробираться к макушке берёзы, беря немного против течения. Вода холоднющая, колени сжало словно тисками. Когда уровень воды поднялся выше середины бедра, понял, что дальше с бурным потоком не справится и мне стало реально страшно. Но обратного пути в таких ситуациях не бывает. Пока будешь разворачиваться назад, потеряешь опору под ногами, и тебя снесёт как щепку.

До макушки оставалось чуть больше метра, выход был только один: рвануться вперёд, вытянув руку… Была не была! Резко отбросив дрын, я изо всех сил толкнул себя к макушке, одновременно вытянув вперёд правую руку. Мне удалось ухватиться за макушку дерева, а потом и быстро перехватится, но что тут началось! Ствол берёзы опустился под воду, образовав перед торчащей из воды физиономией, настоящий бешеный перекат. Моя голова то уходила под воду, то всплывала из неё, чтобы успеть схватить немного воздуха. Подтянувшись к стволу, я слегка облегчил своё положение, но тугие холодные струи стали хлестать мне по морде, я едва успевал уворачиваться от них. «Держись, бля!!» - заорал я на себя. Перехватывайся!». Но под тяжёлым рюкзаком, да ещё в бурном потоке сделать это оказалось не так-то просто. Упахался я, моментально, а когда движения мои стали совсем ватными, понял, что всё. Я уже хотел было сбросить с себя рюкзак, как скользнул ногой по дну. Последний рывок отнял последние силёнки, меня пронесло метров десять, но мне удалось ухватиться за подмытый прибрежный корень, и я долго стоял в воде, на подгибающихся, дрожащих ногах, задыхаясь, не отпуская корень из рук.

Состояние не описать, адреналина - полные штаны. Сделал два шага и также долго стоял уже перед самым берегом. Чтобы выбраться на него надо было, всего-то, поднять ногу сантиметров на 30, но я не смог. Отдышавшись, сбросил на берег отяжелевший рюкзак, потом выполз сам и лежал на спине, раскинув руки, долго-долго…

Это странно, конечно, но именно такая резкая встряска и необходима моему организму. Для обновления, так сказать. И поднятия градуса жизни. Это моё лекарство от серых будней, где ты постоянно ощущаешь себя участником скучнейшего, насквозь фальшивого реалити-шоу, которое методично, изо дня в день, навязывает тебе государство вместе с цивилизацией. А риск делает жизнь захватывающе интересной и придаёт ей новые смыслы. Рекомендую. Хотя, нет, не рекомендую. Откровенный риск, да ещё в одиночку, должен быть оправдан, а оправданным он может быть, только тогда, когда ты, всё-таки, выбираешься на берег живым. Неоправданным он оказался для дюжины молодых, полных сил ребят, которых унёс с собой бурный Карагем… Посмертные металлические таблички, и тёмный каменный обелиск на том берегу, свидетельствуют об этом.

Выжиматься не стал, сушится тем более и часа за три дочапал до третьей избушки, находившейся неподалёку от второго разлива. Отсюда до Аргута, километров десять, не больше. Сбросил с себя осточертевший рюкзак, бухнулся на нары и надолго забылся в болезненном полузабытьи, пока не зашебуршала мышь в углу. Встал, кое-как сделал себе чайку и развесил мокрые тряпки сушится… Внутри разряжённая пустота, движения замедленные, словно у сомнамбулы, с рюкзака всё ещё капает, но книга моя, для презентации, слава богу, почти, не замочилась, она была в двойном целлофановом пакете.

РУССКО-АЛТАЙСКИЕ ИНДЕЙЦЫ ИЗ ОБЩИНЫ
«ГОЛУБАЯ СКАЛА». 20 ЛЕТ СПУСТЯ.

Меня всегда интересовала люди, ушедшие в резкую перемену жизни, те, кто смог изменить обстоятельства или, хотя бы, попытался это сделать. Ведь вся наша жизнь это - попытка, попытка, растянутая во времени. Выйти за рамки, очерченные государством, цивилизацией, и жить так, как подсказывает твоя душа…

Всё это, я применительно к общине «Голубая скала» говорю, применительно к «русско-алтайским индейцам», которых я навещал в деревне Верх – Кукуйя, что в Горном Алтае, 20 лет назад и мой давний рассказ про которых закончился словами: «…надеюсь, они не стали какими-нибудь офисными клерками…»

Почему они меня заинтересовали?

Ну, во-первых, потому, что мы ходили в одно время по одной земле, и идея жизни у нас была схожей - жить дружной общиной на Природе. Во- вторых, потому, что нахожу эту идею актуальной и для сегодняшнего времени. «Рано или поздно всё вернётся на круги своя» и будут новые попытки. У автономных общин на Природе – большое будущее, особенно в нашем паразитическом, разваливающемся Гондурасе. Ну и наконец, просто интересно сравнить историю жизни и болезни двух самых известных на Алтае общин, c которыми мы почти одновременно начинали открывать для себя алтайский космос, а в дальнейшем связали с ним свои жизни.

Проследить реальную судьбу людей, несущих в себе схожую идею, разве это не интересно? Почему у одних, воплощение своих идей осуществилось, а у других, не менее решительных и настойчивых, нет? Отчего это зависит? От силы духа? От жизнеспособности идеи? От благоприятных факторов? От судьбы? От страны, в которой живёшь?

Короче, чтобы разобраться во всём этом, мне нужно было встретиться, хотя бы, с одним из тогдашних «индейцев».

Я слышал, что некоторые из них, так и осели на Алтае, только вот где их найти? И как это часто бывает, мне помог случай. Хотя в последнее время все «случаи» для меня уже вряд ли случайны.

Летом 2010 я решил съездить в Камлак к травнику Глебу Камалутинову, поскольку сам серьёзно занимаюсь травами. Еду по Чуйскому тракту, смотрю на мелькающие за окном знакомые виды и вспоминаю, как добирался к «индейцам» из Усть-Кана, на перекладных, в далёком 88 - м…

Индейская община родилась в 84-м, а в 91-м «бесславно прекратила своё существование». 8 лет, это много, для нашей скоротечной жизни и мне захотелось разобраться, в чём же, всё-таки, настоящая причина краха общины?

Жизнь на Природе, братские отношения, всеобщая популярность в Советское время, казалось бы, у ребят есть всё для воплощения своей мечты в жизнь, так почему не сложилось?

Размышляя над всем этим, я и прибыл в Камлак.

Глеба не оказалось дома, и я направился в Ботанический сад, в котором он работал.

Перешёл по мосту на ту сторону речки и где-то через километр, прямо в лесу, между деревьями увидел длинную растяжку с надписью: «Ранчо Серой Совы». Совершенно неожиданно для себя увидел. «Неужели индейцы с Кукуйя?» - остановился я и тут же свернул с дороги на «ранчо».

«Ранчо» больше походило на маленькую заимку в лесу. Подойдя к хилому заборчику, я громко прокричал - никого.

Открыл калитку, зашёл внутрь и в глубине двора увидел два светло - серых вигвама, точно такие же какие видел и 20 лет назад в Верх-Кукуйя! «Точно индейцы!» - обрадовался я.

Огляделся. По живописном дворику играли солнечные пятна, пробивающиеся сквозь кроны высоких деревьев, свободно гуляли куры, козы… На крыльце, какие-то ребята сидят…

Подошёл к ним, чтобы спросить и тут из дома вышел сам хозяин: доброжелательный на вид мужчина за сорок, в клетчатой рубашке, с русыми волосами, заправленными в длинный хвостик на затылке.

-Сергей - «Серая сова», - представился он и привычным жестом пригласил меня в вигвам. - Я как раз трубку собирался выкурить… -присовокупил он.

По его автоматическому жесту сразу стало понятно, что он так всех в свои вигвамы приглашает.

Приподняв полу, зашли в один их вигвамов.

В полумраке, сплошь таинственная индейская экзотика мерцает: большой выбеленный череп с рогами, выложенный из камней очаг, «бизоньи» шкуры на земле, какие-то непонятные индейские амулеты и перья…

«Сова» занял своё законное место по ту сторону очага и начал набивать трубку. Я, с фотиком, примостился напротив его.

Глядя на его сосредоточенное лицо с залысинами, я, вдруг, с щемящей остротой ощутил, что прошло 20 лет… целых 20 лет…

Сергей! - резко окрикнул я его.

«Сова» посмотрел на меня вопросительно, и мой объектив навсегда запечатлел его взгляд в далёкое прошлое… или из далёкого прошлого…

Он, действительно, оказался одним из тех самых индейцев, которые стояли когда-то общиной, неподалёку от деревни Верх – Кукуйя, но вот присоединился он к ребятам только в 91-м, перед самым - самым распадом. Мой интерес к «индейцу» заметно упал и напрасно. Потому что он сообщил мне много интересного о судьбе остальных общинников.

«Рыся» сейчас в Питере, ещё один «индеец» живёт в Черге. В 89-м, часть общинников, перекочевала в село Левинка. Сейчас там остался, только один из них. «Сидячий бык» (Копнов Юрий) - умер в Левинке же, он больной был уже тогда, в Верх-Кукуйя… «Падающий лось» (Анатолий Мироненко) перекочевал на Телецкое. В, Камлак, кроме него, переехали ещё «Перо» и «Монтана».

Моего земляка - уральца, Сергея, по словам «Совы», «самого сильного из них идейно, так побила жизнь, что у него поехала крыша, он даже в психбольнице лежал». Всё началось с большого несчастья здесь в Верх - Кукуйя. В настоящее время Сергей с женой и детьми живут на Урале, в Очере и, вроде бы, сейчас у них всё нормально. Сам «Вэша-Сова» женат уже второй раз. Его иногда навещают единомышленники по «Голубой скале».

Но самой неожиданной для меня, оказалась информация о том, что главный идеолог и основатель общины Владимир Кошелев живёт здесь в Камлаке - совсем рядом!

Я сделал ещё один снимок « Совы».

По тому, как он вёл себя во время съёмки, чувствовалось, что вся эта индейская атрибутика и вигвамы лишь игра, предназначенная для туристов и журналистов, а реальная жизнь протекает рядом в доме с женой и детьми, и жизнь эта мало отличается от обычной деревенской жизни. Правда «Сова» иногда берётся за кисть и рисует картины, но на картинах, сейчас, не заработаешь, а туристы, пожаловался он, почему-то не горят желанием ночевать в его вигвамах и курить трубку…

-Много просишь, наверное? - поинтересовался я.

-Да нет, - ответил он. - Совсем немного.

-А ты трубку другим табаком не пробовал набивать?..

Мы вышли наружу, я сфотал его ещё раз, на фоне вигвамов, пожелал удачи и направился в Камлак к Кошелеву, по ходу вспоминая о нём то, что узнал из инета.

Владимир Кошелев («Орлинное перо»), крах общины «Голубая скала» поначалу расценивал не иначе, как «крах идеи жизни». «Её кончина была ужасной». Причиной краха, по словам Кошелева, стало «начало перестройки и массовое обнищание местного населения», то есть политико-экономические причины. Мне это объяснение показалось недостаточным и, спустя год, когда 2-я часть «Дневника бродяги» была почти готова, я наткнулся в том же инете, на заключительное, так сказать, философское обобщение, подписанное тем же Кошелевым, в котором раскрыты уже более глубокие причины краха общины. Вот психологическое заключение уже взрослого, пожившего мужика:

«Пропаганда «а-ля индейских» ценностей зачастую сводилась к пропаганде самих себя. Мы плотно вошли в индейский образ, это нам нравилось и, по сути, стало самоцелью. Но сколько не копируй, сколько не подражай внешним атрибутам, по сути, ты индейцем не станешь, потому что невозможно присвоить себе духовные ценности другого народа, как невозможно присвоить себе другую жизнь».

Меж тем, показалась деревня: старые ветхие избёнки, резко контрастирующие с новыми лакированными теремами для туристов…

Первый попавшийся пьяный мужичок, показал мне ветхий домишко Кошелева и тут же попросил на опохмелку.

Я подошёл к калитке и громко крикнул. На крик вышла женщина из другого дома.

-Володя уехал с друзьями в Аскат, – сказала она. Они там что-то строят, общину какую-то…

«О-па»! – удивлённо воскликнул я про себя. Опять общину! Никак неймётся мужикам, интересно, интересно… у меня, даже, адреналин в крови заиграл, как у молодого.

Я тут же поймал попутку и поехал в Аскат, искать Кошелева. А Кошелев, как назло, за полчаса до моего приезда, уехал к себе домой в Камлак. Мне ничего не оставалось, как вновь поймать попутку и пулей крутануться обратно в Камлак.

На этот раз, я застал- таки, Кошелева дома.

На мой повторный крик на крыльцо нехотя вышел похожий на рокера мужчина в чёрной футболке с рисунком. Длинные ухоженные, толи русые, толи седые волосы до плеч, тонко сжатые губы и усталый внимательный взгляд.

Спускаться ко мне он не стал. Я попросил его подойти.

Подойдя к калитке, он положил ладони на старый вкопанный в землю столб, чуть приклонив к нему голову и ни шагу дальше. Даже калитку не открыл, сразу установив, таким образом, границу между собой и чужаком.

Так мы и разговаривали: он с той стороны забора я с этой. Общаться он явно не хотел, фотографироваться тоже, в общем, оказался, полной противоположностью общительному Сергею – «Сове». Этакий подуставший, отстранённый философ с ироничной полуулыбкой, которому мало дела до пустой повседневной суеты и который совсем не собирается пускать случайных людей в своё внутреннее пространство. Для которого все игры в жизнь давным - давно закончились, осталась лишь сама жизнь и совсем - совсем непростая. Так мне показалось.

У «Орлиного пера» поредели перья, «Орёл» приземлился, - подумал я про себя.

Меня он, разумеется, не помнил. Я же, начинал припоминать его, сквозь смутную пелену времени.

Тогда 20 лет назад, в Верх-Кукуйя, я общался именно с ним и со своим земляком, из Очёра и даже подсказал им одно красивое местечко для переезда. У них тогда совсем разладились отношения с местными.

Немного разговорить его удалось, только после того, как я сказал, что был у них в гостях в далёком 88-м, что написал об их общине в первой части «Дневника» и намерен написать во второй. 20 лет спустя. Но и после этого он остался немногословным, отстраненным человеком, который всё больше ждёт, о чём и как ты спросишь, и тогда подумает, как ответить и ответить ли вообще.

Я узнал, что почти со всеми индейцами той общины, они до сих пор поддерживают отношения. Он согласился, что крах общины был предрешён, а начавшая перестройка лишь ускорила его. На мой вопрос, что за новую общину они строят в Аскате, он уклончиво ответил:

-Да хоть как это назови, лишь бы, всё получилось нормально…

Я присмотрелся к нему повнимательней. Мало того, что парень не изменил Горному Алтаю и остался здесь жить, но и мечту своей юности тоже не забыл, держится за неё, не хочет проигрывать в этой жизни, строит с друзьями из Новосиба новую общину, правда уже не индейскую. И, дай бог, что бы всё у них получилось на этот раз!

После десятиминутного общения он был уже не прочь сфотаться и первый же снимок оказался удачным. Больше мне не хотелось его задерживать, и мы коротко попрощались:

-Удачи!

-И тебе!

Спускаясь вниз и взглянув на невысокие горы по ту сторону тракта, я понял, что место себе «индеец» выбрал весьма удачное: на возвышении, у самого леса, из окна прекрасный вид на горы открывается… Что ж, - молодец. Как и подобает философу, выбрал чистый воздух, журчание речки и тишину… Скоро всё это будет дорогого стоит.

Я вышел на Чуйку и начал ловить попутку.

Так мне удалось перевернуть ещё одну временную страницу своего «Дневника» – «индейскую» и книга моя, о Горном Алтае, слава богу, подходит к концу. Осталось лишь найти ещё одного человека – самого неуловимого, и я поставлю точку.



Уходят старые алтайцы… - лучшие из людей, с которыми мне приходилось встречаться на пути. Настоящие люди. Памяти одного из них, Санашева Алексея, этот рассказ.


ПРОЩАНИЕ С ТАБУИЧЕМ.

В 2006 году после очередного похода по Горному Алтаю, я, по заведённой уже привычке, завернул к давнему знакомому, Санашеву Алексею Табуевичу в Мендур-Соккон, чтобы подарить ему свою книгу «Дневник одного бродяги». Это была моя третья презентация на тропе. Первая состоялась в Аргуте у тёти Аганьи, вторая - в Кучерле, у чабана Михаила Топрашева и вот, предстояла третья, у Алексея Табуевича, с которым мы не виделись 20 лет.

Мендур-Соккон за это время изменился несильно и дом Табуича я нашёл сразу.

На звонок вышла его жена.

-Он дома, но не может с вами встретиться, – с тихой печалью сказала она.

У меня сразу ком в горле, понял, что Табуич сильно болен. Я начал смущённо объяснять, что вот, мол, я его знакомый по Усть-Кану, свою книгу о Горном Алтае хочу ему подарить, мы давно не виделись и мне просто необходимо встретиться с ним…

Жена постояла с минуту, раздумывая, потом скрылась в доме. Через некоторое время она вышла.

-Проходите, - пригласила она, открывая калитку - Но Алексей очень больной, почти не встаёт, у него три инсульта было. Одна половина тела не слушается совсем. Последний инсульт недавно случился, на стоянке в тайге. Он сам не помнит, как на коня забрался, как конь его домой привёз. Мы дома были, смотрим в окно, конь во двор заходит, Алексей лежит на нём, руки вниз свесились… Я подумала выпивший приехал, а он как мешок неживой свалился с коня на землю и лежит. Когда выбежали, поняли, что опять инсульт. Сейчас плохой совсем, почти не ест, кишечник не работает, с ложечки бульон только ест, лежит в основном…

В маленькую комнату я вошёл, сильно волнуясь, 20 лет - не шутка.

Табуич сидел на койке с пожелтевшим лицом и совсем белыми волосами. Кисть одной руки безжизненно лежала на бедре, вывернутая ладонью вверх. Некогда цепкие глаза его потускнели. У меня защемило сердце.

Жена начала что-то объяснять ему по - алтайски. В глазах Табуича промелькнуло едва заметное оживление, он сделал вялое движение рукой. Я, волнуясь, начал ему очень громко рассказывать про книгу, что там описана и охота на козлов, которую он организовал нам 20 лет назад, потом соединил его руки вместе и вложил в них свою книгу.

Алексей меня так и не вспомнил. Из-за инсультов он многое уже не помнил, но тень едва заметной улыбки коснулась его губ. Мне показалось, что общую картину происходящего, он начинал осознавать.

Я вслух вспомнил про наши встречи в Усть-Кане, общих знакомых… Табуич сделал движение головой и вдруг с остановками, едва слышно прошептал:

-Да-а… Лукомский сильно тогда меня подвёл… с мясом…

Ответил он невпопад, но мысль его зацепилась за верное направление. Виктор Лукомский, был нашим общим знакомым, с которым мы вместе охотились и встречались втроём довольно часто. Видимо они и позже, после моего отъезда, продолжали поддерживать отношения. В голове Табуича зародились какие-то далёкие, верные ассоциации в связи с моим появлением. Потом взгляд его опустился на книгу, губы его шевельнулись и я услышал, как он, с большим сожалением, прошептал:

-Раньше бы… за ночь прочитал…

Я решил осмотреть Табуевича уже в качестве врача. Ощупал руками вздутый, как барабан живот, пропальпировал болезненную, сильно увеличенную печень… «Как минимум парез кишечника», - понял я.

-Его надо срочно госпитализировать и провести обследование, - сказал я жене.

Жена переговорила с Алексеем на алтайском и сказала, что они, в течении часа, соберутся.

Пока его готовили, я прогулялся по Мендур-Соккону, вспоминая наше общее прошлое.

20 лет назад Табуич был секретарём партийной организации одного из совхозов. Тогда вокруг Усть-Кана было полно колхозов и совхозов. Помню совхоз имени 22 съезда КПСС, совхоз имени 23 съезда КПСС, Путь Ильича совхоз… Смешно конечно, но надо отдать им должное: овечек и другой живности тогда было полно, и алтайцы более - менее жили нормально. По крайне мере, с мясом были все, не то, что сейчас…

А Усть-Канский район тогда был местом ссылки неплательщиков алиментов и пьяниц со всего Алтайского края. У этих ребят почти никогда не было денег и некоторые из них поднимались ко мне на гору, в фотолабораторию, чтобы занять их. Я тогда очень быстро мог денежку заработать. Фотал кого-нибудь на пыльной (тогда ещё пыльной, не заасфальтированной) площади, и, через пару-тройку часов, будьте любезны - фото готово! - лаборатория-то рядышком…

Такая прыть неизбалованных фото сервисом алтайцев, конечно, сильно впечатляла. Обычно, к ним приезжал фотограф из Барнаула, фотографировал и только через месяц привозил фотографии. А тут, через 3 часа! А уж если я приносил цветные фотки, сделанные на следующий день после фотографирования… - это для алтайцев было настоящим шаманством. Короче, деньги у меня водились.

И вот приходит ко мне как-то в лабораторию сосланный в Усть-Кан «алиментщик» Володя из Барнаула. Приходит и сходу заявляет:

-Слышь, Саня, у нас тут, по утрянке, идея козырная появилась…

И начал вить какую-то белиберду про взаимовыручку настоящих корешей…

-Короче, говорю, Володя.

- Короче, сидим, мы значит, щас с Лёхой на берегу Чарыша, пялимся на купол Лысой горы и прикидываем, у кого бы денег занять на идею козырную… только у Сани - фотографа…

-Что, спрашиваю, за идея?

-Да классная, идея, даже не сомневайся, - заверил он меня

-Да какая идея-то?

- А идея, говорит, такая, чтоб назло сухому закону забодяжить большую флягу браги, которая, в аккурат, к празднику и поспеет… ну и побухаем от души…

- К какому празднику?

-Дак, 1 сентября же, скоро…

Идея, действительно, была неплоха, потому что тогда, в разгар сухого закона (86-87 г.г.) каждый взрослый житель района получал всего два талона в месяц на спиртное, а на два талона особо не разгуляешься.

-Нормальная, говорю идея, - ставьте.

-Нужен сахар, говорит. Много.

-Отлично, говорю, сейчас скинемся и купим сахар.

-Нет, говорит, скинуться должен ты один, потому что у нас - полный голяк. Приблатнённо чпокнув губами, он вывернул наизнанку оба кармана.

- С тебя, говорит, бабки, с нас - фляги, дрожжи и всё остальное. Забодяжим всё чин-чинарём, и охранять эти фляги, потом будем…

В общем, выпросил у меня денег и поставил брагу на территории тогдашней «бытовки» (комбината быт обслуживания), в маленькой сторожке, где жил павильонный фотограф - интеллигентный, но пьющий старик с Урала.

Проходит где-то недели полторы, сижу я в своей фотолаборатории и при красном свете фонаря, Яконурские свадьбы печатаю, в том числе и фото, известной в узких кругах, «весёлой старушки». Я её как раз на одной из свадеб зафотал. Там, помню ещё, писатель Дибаш Каинчин был, который просил свою бабушку дома сфотографировать, поскольку она уже не могла выходить… Сижу, значит, печатаю и чувствую неприятное такое смутное беспокойство внутри. Вроде всё нормально, а беспокойство нарастает. И тут меня вдруг торкнуло - брага! «Брага беспокоит меня»,- понял я. Как бы эти орёлики не выдули её раньше времени.

Я быстро свернул печать и лёгкой трусцой в сторону «бытовки».

Распахнул дверь в сторожку - густущий бражный дух чуть не сшиб меня с ног. Фляга возле печки открытая стоит, на дне лишь одёнки, а двое незнакомых мне корешей, и фотограф, вместе с Володей прямо на полу в обнимку, счастливые лежат. Чуяло моё сердце, что не вытерпеть им такой пытки, выпили гады… охранники хреновы…

Зачерпнул я со дна пол-кружки, пригубил немного, в браге всего-то градусов 8-9 набежало. Но не дождались. Не сдюжили. Такое добро и всё время на глаза попадает…

Я даже орать на них не стал, выцидил остаток брагульки в 2х литровую банку и ушёл в свою фотолабораторию Яконурские свадьбы допечатывать.

Не успел я отпить недозрелой брагульки, как ко мне в гости, Табуич заходит… Приехал, говорит, на районную партконференцию, сейчас перерыв, решил к тебе зайти.

Несмотря на то, что Табуич был коммунистом, партконференции и партию свою он не очень любил, особенно её руководящих членов. Возможно потому, что до этого был директором школы.

-Правильно сделал, что зашёл, - сказал я и разлил мутную брагульку в железные кружки.

Выпили мы эту брагу и стали, словно родные.

Я быстренько допечатал фотки, подарил Табуичу «весёлую старушку из Яконура», пару фоток из Талицкого маральника, и пошли мы, повеселевшие, коледовать по Усть-Кану - душа требовала продолжения банкета…

У Табуича, как у секретаря парткома, всегда были талоны на водку, но магазин, один единственный на весь район винный магазин, был уже закрыт. И вот мы, выменяли два талона на один пузырь у какой-то незнакомой бабы, да ещё деньгами за него доплатили.

Присели на скамейку возле гостиницы, отхлебнули чуток водочки и ночной мир распахнул для нас все свои двери! И понеслись мы в этот ночной мир на уазике. Бортовой уазик не помню где нашли, но точно помню, что водилу долго уговаривать не пришлось. И вот мчимся мы втроём в тесной кабине, прямиком на Сугаш. Там, у Табуича, оказывается, какие-то родственники живут, а у родственников как раз сегодня юбилей. Короче, всё как по маслу развивается.

По пути, помню, уже на закате, заскочили в Кырлык, потом на какую-то чабанскую стоянку... На перевале, конечно, тоже выпили, окропив землю во круг себя, подвязали, как и положено, на ветку лиственницы белую ленточку и помчались дальше.

Едем, оживлённо общаясь, над нами уже звёзды весело мигают.

Свернули на Сугаш. Фары у нас почему-то не горели и мы осторожно, ощупью начали продвигаться по ночной деревне. А темень стояла такая, что хоть глаз коли, лишь ломаная линия невысоких гор, угадывалась вдали… Вдруг яркий сноп света полоснул сверху вниз, резко выхватив из темноты, зелёный пятачок с праздничным белым столом и загулявшими людьми. Это было настолько неожиданно, что мы даже примолкли, заворожено глазея, на быстро приближающее широкое застолье, обладавшее притягательной, почти магической силой, казалось, будь-то, вольная гулянка плывёт в космическом пространстве среди звёзд, а счастливцы гуляют прямо в открытом космосе, да песни под гармошку поют!

И вот нас уже усаживают как дорогих гостей - кругом счастливые лица алтайцев, на длинном столе - отварная баранина в мисках, порсок и арачка в гранёных стаканах… И тут, я замечаю одну русскую старушку. А тогда и близко не было таких плотных коммуникаций и единственная русская в чисто алтайской деревне это, было, для меня, из ряда вон. И я, как любопытный неофит, начал докапываться до неё: какими, мол, судьбами? как она себя здесь чувствует, не обижают ли?

Сначала старушка терпеливо отвечала на все мои дурацкие вопросы, а потом весело отмахнулась. «Чё, говорит, ты ко мне прикопался, мил человек? Да хорошо, хорошо я здесь живу, на-ка вот лучше, арачки выпей… Весело так, расхохоталась и давай отплясывать - откаблучивать прямо по земле...

В общем, гуляли мы под уличным прожектором долго, почти до утра. Боже, какая душевная атмосфера царила за тем праздничным столом!

Утром меня опохмелили холодной, некрепкой арачкой, и я поехал к себе в Усть-Кан.

Потом была охота на козлов, (и коней и ружья Табуич организовал), потом Алексей учил нас, премудростям охоты на глухарей, а как-то летом, он показал мне наскальные рисунки неподалеку от деревни. Рисунки древних людей, живших здесь, ещё чёрт знает когда, живые наскальные рисунки, которые я увидел первый раз в жизни! Помню, с каким трепетом прикасался я к холодному шершавому камню, чувствуя, что стою на пороге чего-то нового. Вот так, ненароком, потихоньку, Табуич открывал для нас городских, свой алтайский космос… Эх, Табуич, Табуич…

Я вернулся во двор. Алексей был уже одет. Перед госпитализацией он решил посидеть за столом в аиле. Поддерживая за руку, его проводили в аил. Там хлопотала старшая дочь Алексея, и стол уже был накрыт.

Мы сидели и вспоминали общие моменты ушедшего навсегда времени с женой и дочерью Алексея, сам Алексей молчал, лишь иногда переводя взгляд с одного собеседника на другого. Было видно, что ему тяжело сидеть, но он старался не подавать виду и даже сделал попытку поддержать разговор, но у него это не получилось. Губы его тронула тень едва заметной беспомощной улыбки, которой Табуич, как бы, извинялся за своё нынешнее состояние.

Я предложил сфотографироваться на память.

Алексей с помощью деревянного батожка медленно, подволакивая одну ногу, вышел во двор. Сам вышел.

Я поставил две табуретки перед самым аилом. Опираясь рукой на батожок, Табуич присел на одну их них. К деду подошла внучка Аржана и, положив, свою ладонь ему на плечо, встала рядом. Так я его и сфотал вместе с внучкой. В прямом взгляде чуть прищуренных глаз Табуича - вся прожитая жизнь.

К дому подкатил старенький москвичонок брата.

Мы еле поместились в нём и поехали в Усть-Кан. Брат тормознул на заасфальтированной площади, перед самой гостиницей. Отсюда, мы когда-то загуляли с Табуичем, аж до самого Сугаша.

Я вышел из машины и захлопнул дверцу.

-Ну, счастливо всем и до встречи! - попрощался я, заглядывая в машину к Табуичу, чтобы запомнить его лицо.

-Опять через 20 лет…- невесело пошутила его жена.

В ответ, я как-то неловко махнул им рукой, и направился в свой гостиничный номер, а Алексея Табуевича повезли дальше, в районную больницу.



ГОЛОСА ИЗ ПРОШЛОГО. НИКОЛАЙ ЧЕДОКОВ.


О самобытном алтайском художнике Николае Чедокове, я узнал в лагере «зелёных», что стоял в 89 году, на левом берегу Катуни, неподалёку от Еланды. На следующий день я уже был в Чемале.

Николая я увидел сразу, как только подошёл к указанному дому. Сухощавый, он сидел у себя во дворе, на табуретке, в светлой рубашке, трико, тапочках на босу ногу и рисовал, опёршись левой рукой о край табуретки. Позже я узнал, что он, тяжело болен, и эта поза - вынужденная, ему так ему легче было дышать. На вид ему было немногим за шестьдесят.

Случаются такие встречи, когда люди понимают друг друга с полуслова, с полу взгляда, с полу-мысли, что называется: «мы с тобой одной крови». Общаясь с Чедоковым, я ещё раз убедился, что слова - это лишь видимая часть айсберга. Узнавание происходит вне слов, на уровне обмена какими-то тонкими энергиями, циркулирующими во круг и внутри нас.

Николай встретил меня радушно, как старого знакомого и прямо во дворе начал знакомить со своим творчеством. У меня сложилось ощущение, будь-то он сидел здесь, у себя, со своими картинами и поджидал меня давным-давно.

Я в первый раз увидел его «Охотников», «Камлание шамана», затем он вынес из дома и разложил вдоль забора на травку: «Дерево-шаман», «Уч-Сюмер», «Катунь», «Алтарь Алтая», «Медведь в капкане» ...

Меня поразила даже не картинная галерея под открытым небом, а взаимопонимание, то, с какой лёгкостью мы начали общаться.

Мы переходил от одной работы к другой, а Чедоков охотно рассказывал про них, то и дело, перескакивая на глобальные темы. Он говорил, что природа Алтая гибнет, а вместе с ней неизбежно погибнет и сам алтайский народ, что дух любого народа подпитывается прежде всего его родиной, его природой…

Потом он пригласил меня в дом и мы, конечно, выпили. Тогда я не знал, что пить Чедокову нельзя совершенно. Через некоторое время разговор наш, само собой, перешёл на тему, которая буквально висела в воздухе - о предполагаемом строительстве Катуньской ГЭС…

Родившийся в тайге алтаец и тонко чувствующий художник со свойственной ему страстью буквально по полочкам разложил, что принесёт Горному Алтаю и алтайцам Катунская ГЭС, если она будет построена.

Я читал порядочное количество заметок и материалов по этому поводу, но убедительнее Чедокова об этом никто не сказал. В алтайском художнике говорил дух небольшого, самобытного народа, которому предстоит сильно побороться за своё выживание. «Борьба за выживание идёт везде и на всех уровнях, - эмоционально говорил Чедоков, а алтайцы почему-то перестали бороться… Перестали! Катастрофически теряют свою культуру - основу любого народа, свадьбы и те уже стали проводить по - русски. Бесхитростные и наивные от природы, верят заказным статьям в газетах, верят всему что им скажут. Они ещё не уяснили, что верить надо только себе! Своей природе, своим предкам, себе! А обмануть нас - легче легкого. Вот ты веришь тому, что в газетах написано? – неожиданно спросил он меня.

-Не всегда.

-А алтайцы верят всегда! И именно потому, что в газете напечатано! Уж в газете - то, считают они, не могут напечатать неправды. Ты понял, какие мы простые и наивные? А простые и наивные сейчас - обречены.

Чедоков говорил, не оглядываясь, как на духу, о том, что его тревожит больше всех, о чём болит душа. Говорил проживший бурную жизнь, необразованный, в общем-то, алтаец, которого судьба заставила «взяться за кисть на старости лет». Болью души за свой Горный Алтай созданы все работы Чедокова - носителя стихийно-языческого духа, основанного на поклонении Природе. «Христианская вера не лучше и не хуже языческой,- говорил он. Просто любой народ, как и человек должен пройти все свои этапы развития, а не перескакивать через них галопом. Из этого никогда ничего хорошего не получалось. Время торопить - только дров наломать.

Если мы хотим уничтожить алтайский народ, надо обратить его в христианство, забыть его культуру и построить Катуньскую ГЭС. Как говорили когда-то в Америке о мешающих цивилизации, индейцах: «Хотите убрать индейцев с дороги - истребите бизонов». Так и у нас: хотите убрать алтайцев - вырубите кедр и постройте Катуньскую ГЭС!... Наша природа - это часть нас самих, без неё мы заболеем и пропадём».

«А какой был доброжелательный народ ещё 30 лет назад… - продолжал он с горечью. А сейчас, мы, как русские стали, зимой снега не выпросишь. Затоптали нашу культуру, а то, что искусственно поддерживается для различных юбилеев, это не культура. Настоящая культура идёт из глубины веков и обычаев предков, от нашей Природы идёт. А вот по этой глубине-то и прошлись тяжёлым катком. Осталась только видимость культуры. Ряженые для телевизора - это не культура! Если бы мы сохранили свою культуру, свой дух, мы бы, сейчас, были значительно сильнее, и речи бы не было о строительстве Катуньской ГЭС. Если бы конь знал свою силу, он бы не позволил вести себя за поводу. Гуркин очень хорошо это чувствовал.

-Ну и что же сейчас делать? – спросил я.

-Есть политические лидеры, а есть неформальные, духовные лидеры - носители народного духа. Надо чтобы они объединились. Алтайцы им больше поверят, чем политикам. Кому же ещё верить, как не самому себе?

-А есть сейчас у вас эти лидеры?

-Да лидеры-то вроде есть, только я их… не понимаю. Слушаешь их или читаешь их статьи в газетах и сразу видно, что писаны они с оглядкой, как бы высокого дядю не обидеть, да местечко своё тёплое не потерять. Как будь-то, не на своей земле живут. Мало осталось в них от настоящих лидеров, сам не знаю, почему… прикормили их что ли?… А может… алтайцы чувствуют, что никуда им уже от этой цивилизации не деться?… чёрт их знает… Потому и пьют, наверное…

Вдруг он резко рубанул рукой и почти выкрикнул:

- Чтобы появилась воля - надо разбудить душу! Сопротивляться надо! Объединяться! Вот я чувствую, что у меня этого сопротивления навалом, а здоровья уже нет. Ты знаешь… я бы, всем этим политикам устраивал тест на чувство к Природе. Не прошёл тест, значит, не алтаец и во власти тебе делать нечего. Ты думаешь, зачем им всем эта Катуньская ГЭС понадобилась, что бы алтайцы лучше жили? - да ни хрена подобного! Во - первых, чтобы получить большие деньги и половину растащить. Во - вторых, на Алтае полно полезных ископаемых… Будет энергия, понастроят разных обогатительных комбинатов и всё кругом засерут, как и везде по России. Они же, по другому - не могут. Почему честно не признаются в этом? Сказали бы честно: да, нам нужна Катуньская ГЭС, потому что мы, горстка чиновников, хотим кое – что поиметь с этого, а Алтай и алтайцы нам по боку, мы этим лишь прикрываемся. Как жили алтайцы хреново, так и будут жить хреново, только ещё хуже. Пусть даже все продукты, все товары в магазинах появятся, но это же не говорит о том, что алтайцы будут жить слаще. Будет так, настанут такие времена, что этот сладкий кусок в горло никому не полезет! Ну, обрадуем мы всех Катуньской ГЭС, а кто потом плакать будет? Высокие дяденьки плакать не будут. Они будут хорошо кушать, и смеяться над нами дураками, да ещё без земли нас оставят, как индейцев…

И ведь как хитро действовать научились! И экологов подкупают и учёных нужных где-то находят. А те, что угодно докажут лишь бы им заплатили. Я понимаю, что им тоже кушать хочется, но оставайся ты человеком, хотя бы перед самим собой. Как они могут что-то доказывать на фактах, когда ни разу здесь не бывали, воздухом нашим не дышали?.. Давеча, министр этот из Москвы приезжал, подтолкнули к нему двух старых забитых алтаек, которых загодя научили что говорить. Да, говорят они министру в телевизор, нам очень нужна ГЭС, мы тоже хотим хорошо жить. И этот кадр, крупно на всю страну, вот мол, смотрите, коренные алтайки за Катуньскую ГЭС… А кто потом плакать будет? А плакать будут внуки этих старух. Плакать от наступления «хорошей» жизни. Не знаю чем закончиться это противостояние на Катуни, но это всего лишь начало будущих схваток за нашу землю, за нашу Природу…

Говорили мы долго, я едва успевал всё запоминать и кое-что записывать. Рассказал он и своей творческой судьбе - «истории обретения самого себя».

К изобразительному искусству Чедоков пристрастился поздно, а до этого была очень бурная жизнь, он даже отсидеть успел. Но, в конце - концов, витиеватая судьба всё-таки привела его к творчеству. «Мне, Саня, на пенсию выходить, а я рисовать начал…». Народный представитель наивного искусства с выраженным языческим духом, долго работал простым лесником: «Я в этом смысле как Пиросмани. Только он из маляров вышел, а я из леса, из тайги», - сказал он.

И пусть его работы не блещут ярким колоритом, тонкими линиями и далеко не совершенны, но напор, страсть, боль, языческое понимание природы, алтайский дух, наконец, угадывается в них - мгновенно.

Рисовал он, будучи, неизлечимо больным. Тогда я этого не знал и не понимал его удушающе - тяжёлого физического состояния.

Работал он, сидя на табуретке, наклонившись вперёд, держась левой рукой, то за край табуретки, то за живот, от нестерпимой боли. Дышал при этом тяжело, прерывисто, учащённо со свистом, переходящим порой в храп. Из-за невыносимой боли, он не мог сделать полного вдоха и задыхался. Быстро разрастающаяся опухоль внутри не позволяла ему сделать даже полвдоха.

Страшный диагноз: «Рак пищевода и поджелудочной железы в последней стадии» от него скрывали. Обезболивающие помогали только на пол - часа. Лицо его, во время работы, часто искажали гримасы боли и отчаяния. Время от времени он вставал, начинал быстро ходить, как загнанный зверь и неистово скрёб растопыренными пальцами, словно когтями, грудь, будь - то хотел вырвать свой недуг с корнем. Потом начинал сильно кашлять, закашливался, харкал кровью, нещадно матерился, получал минутное облегчение, усаживался на табуретку и, наклонившись к холсту, вновь брался за кисть… Все вены его были истыканы, к нему постоянно приезжала «скорая». Чедоков торопился, зная, что отведённое ему время на Земле истекает... Говорил он, порой, так же как и работал: хриплый голос его вдруг резко возвышался, будь - то он хотел, чтобы его обязательно услышали.

Меня поразила эта неистовая жажда творчества перед самым концом. Работа под пыткой смертельной болезни и времени. Каждый день. А, во круг него, уже кружило приезжее вороньё, покупая его работы за копейки, на память себе, так сказать…

-Понимаешь ли ты меня Саня? - говорил он с глубочайшей тоской. Я только-только обрёл себя и как бы это выразится полегче… да хрен ли тут полегче - мать твою так!! Пойми, я только-только обрёл себя, а мне помирать надо! Знаешь ли ты, что это такое!?... Вот у меня недавно юбилей был, оглянулся я и чуть не взвыл от досады, словно молнией по мозгам шарахнуло. И не заметил, как просрал всю свою жизнь… Всю! Куролесил бездумно, будь-то впереди ещё одна, дополнительная, ан – нет. Вот такие дела Саня. Только-только… а всё уже решено. И дело не в том, что богатства не нажил, а в том, что недоразвился, не успел…

В глаза его невозможно было смотреть. Проговорили мы до глубокой ночи.

В четвёртом часу, Чедоков проводил меня в небольшой летний домик. Уснуть я долго не мог и задремал, когда уже начало светать. Снился мне попавший в яму медведь, который утробно храпя, из последних сил, старался вырваться из ямы, подстроенной ему хитрыми охотниками…

Утром по глазам жены я сразу понял, что случилась беда.

Оказывается, всю ночь Чедоков метался по избе пьяный, не находя себе места и буйствовал. Меня побеспокоить он постеснялся. Потом ему стало совсем плохо. В шесть утра вызвали «скорую». «Он пьян и у него обострение», - сказала врач. Чедокова увезли в больницу.

Жена смотрела на меня с немым укором.

-Зачем же вы так? - прошептала она.

Я ничего не понимал. Когда Николай проводил меня в летний домик, он не был пьяным.

С тяжёлым чувством пришёл я на автобусную остановку и только здесь вспомнил: когда я уходил спать, на подоконнике оставалось полбутылки водки. И зачем я только её оставил?

На сердце лежал камень, уезжал я, не попрощавшись с Чедоковым.

В моём рюкзаке, за спиной лежали его подарки: небольшие рога косули и тоненький буклетик о последней и единственной выставке картин.