СТОЯНКА ТАБУНЩИКОВ - КЕДРОВАЯ

отрывок из книги «Дневник одного бродяги»

 

    …Между тем, мы начали спускаться. Сначала по небольшому логу, потом краем  кедрача, нашпигованного большими каменными валунами. Солнце уже скрылось за горами, подул лёгкий ветерок.

    Почувствовав приближение Кедровой, кони зашагали быстрее. Никола ехал впереди со своей собачонкой, я, отставая, чуть сзади. Не знаю, какое  чувство заставило меня обернуться назад, но я обернулся и обомлел. В двадцати шагах от меня, вверху на тропе, по которой мы только что проехали, из-за камня выглядывала лобастая голова здоровенного медведя!

                         -Медведь!! – истошно заорал я, указывая рукой на камень.

Медведь утробно рявкнул и поднялся во весь рост. Сердце у меня остановилось, кровь тоже. Глыба гранита, за которой стоял медведь, была метра полтора высотой. Медведь возвышался над ней ещё где-то на метр. Всё это произошло буквально в одну секунду, во вторую - зверь уже убегал вверх по тропе, тёмно-коричневая шерсть и жир под ней колыхались студенистой массой.

 Когда подъехал Никола с ружьем наперевес, медведя  и след простыл.  Захлёбываясь от волнения, я рассказал, как было дело.

                          -Странно, – задумчиво произнёс Николай. - Никто не учуял зверя… ни лошади, ни собака…

И добавил будничным голосом:

                           -К лошадям побежал, на ночь глядя. Кого-нибудь сёдня, точно задавит. Завтра надо будет косяки объехать.

    До самой стоянки я ехал под  впечатлением от неожиданной встречи. Дикого медведя да ещё такого, я видел  первый раз в жизни.

   На Кедровую мы приехали, когда начало смеркаться.

Маленькая избёнка приютилась на самом верху широкого лога, у истоков речки под гольцами, в окружении кедрача. На лай собаки, из избёнки вышли двое: средних лет крепкий  мужик по имени Петро и невысокого росточка маленький щуплый алтаец лет 60-ти со странной фамилией Ёркин.

                            -Вот, корреспондента привез, – предупредил их Николай  – Ваши хари хочет сфотографировать…

 Мы пожали друг другу руки.

 Расседлывая коня, я с интересом разглядывал Кедровую. Старенькая  избёнка, хорошо просматриваемая местность, большой загон для скота, несколько выдолбленных из стволов корыт с солью, маленький огороженный  дворик у избушки, посреди дворика железная печка и  необычный навес из блестящего  белого материала в заклёпках. «Обшивка какого-нибудь самолёта» - предположил  я, только как она сюда попала такая  большая и тяжёлая? Над входом в избушку висело ржавое копыто, когти орла и медведя.

Стоянка табунщиков - кедровая

     В  избёнке размером 3 на 4 метра, земляной пол, железная печка у входа,  затянутое куском целлофана окошко,  на стенах деревянные полочки с оплывшими свечами и керосиновой лампой.  Ружьё, патронтаж, бинокль,  и прочие охотничьи причиндалы валялись на лежаках.  Здесь и двоим не разойтись, а нам предстояло вчетвером уместиться. Никола мне, как гостю, предложил свою лежанку между печкой и стеной, а  сам устроился на земле, под лежанкой.

   Пока мы стреножили коней и обустраивались, высыпали звёзды.

   Петро зажёг керосинку,  растопил печь и взялся за ужин. Набросав в кастрюлю с водой много кусков мяса, картошки и крупы,  он поставил её на печь, варится. К тому времени когда  «похлёбка» сварилась, мы  были  уже поддатые. К нашему приезду «в аккурат созрела бражка из кислицы»  и мужики решили это дело отметить.  Сначала выпили за знакомство, потом за Горный Алтай, потом за удачную охоту, потом за то, чтобы медведь, которого я видел, не задрал жеребёнка, выпили за то «штоб всё было хорошо» и  наконец «за мир во всём мире». Печной жар и бражка развязала наши языки,  мужики сидели  по пояс раздетые, курили и энергично жестикулируя, вспоминали разные охотничьи истории…

    Трепещущее пламя свечи, тускло освещённые голые тела,  пляшущие по тесному пространству избы тени, расплывающийся сизый дым,  седла, хомут, овечьи шкуры, висевшие на стене ружья, придавали  всему происходящему нереальный фантастический вид. Опьянение  лишь усиливало это впечатление.  Мои мысли нет-нет да возвращались к навесу из двух непонятных фрагментов. Слишком они диссонировали с диким антуражем Кедровой, и, дождавшись паузы,  я поинтересовался, что это такое и каким ветром  сюда занесло эти железяки?

                    - Это отработанные ступени космических кораблей,– охотно откликнулся Никола. – С Байконура  запускают. Траектория  их полёта в аккурат над Кедровой проходит. В тайге полно этого добра.

 «Вот те на!», - думаю. Я стремился забуриться в дикую, девственную природу,  наконец забурился, и нашёл в ней … космический хлам?

                      -А эти железяки… не радиоактивные? – спросил я.

                      -А хрен их знает, -  равнодушно ответил Никола.

                      -Поживём – увидим, –  весело пошутил Петро

                      -Не замеряли?  Может быть, это тихая смерть на лоне девственной природы? – не унимался я.

                      -Дак, живы,  вроде, ещё…

«К смерти здесь совсем простое отношение. Впрочем как и к жизни», - подумал я.

  Володя разлил в очередной раз и выложил из кастрюли по большому куску мяса каждому.  Мясо показалось мне странным на вкус. Такого мяса я никогда раньше не ел: жестковатое  и тайгой пахнет.

Мужики с  любопытством поглядывали на меня.

                       -Ничё не чувствуешь? – не выдержал Никола, кивая на кусок  в моих руках.

Я покачал головой.

                        -Ты медвежатину когда-нибудь пробовал?

 «Ах, вот в чём дело!» - наконец дошло до меня. Они угощают меня медвежатиной! В  голове сразу всплыл громила,  который встретился нам на спуске в Кедровую.  Мясо стал есть осторожно, даже с опаской, вдруг зарычу?

                          -На-ка, вот этот ещё попробуй,  – выловил мне из кастрюли Никола кусок поменьше.

                           -А это чьё? – поинтересовался я.

                            -Не говори ему.  А то ещё есть не будет,- предупредил  Петро

                            -Хорошо мясо в рот кушать, – сказал Ёркин,  ловко отрезая  зажатый зубами кусок, у самой губы.

Петро ухмыльнувшись, кхекнул:

                             -Ёркин, ты как иностранец, бля. Когда по-русски хорошо научишься говорить?

                             -Я русский ещё ребёнок лучше тебя умел, - не отрываясь от еды, ответил Ёркин.

Мы выпили ещё по кружке кислой браги, и различные охотничьи истории разгорелись с новой силой. Слово брал то Ёркин, то Никола, то Петро. Рассказывая о своих охотничьих похождениях, мужики сами приходили в сильное возбуждение: глаза их разгорались, они начинали вскакивать и размахивать руками. Я слушал их, открыв рот. Ничего подобного мне слышать не приходилось, а лёгкое опьянение лишь стимулировало фантазию.  Но когда Никола рассказал про Медведя- гурмана, который методично, одну за другой задрал целых 12 коров, но съедал только деликатесное вымя, я не поверил.

  Потом настала очередь Ёркина,  который мог часами рассказывать об охоте на медведей. За свою жизнь он «добыл много медведей и башка терял много раз», но чем дальше жил, тем больше боялся мистической мести медведей за то, что их убивал.

 Далее перебрали почти  все способы охоты: капканы, петли, скрытники, самострелы, засады, стрихнин,  ещё какую-то отраву, подмешанную в хлебные шарики и разбросанные по звериным тропам  (самый позорный вид охоты).  Долго материли егерей, которые  «пакостят» больше, чем все охотники вместе взятые. Больше всех по этому поводу негодовал алтаец Ёркин. «Охотничий инспектор делает, как хочет в тайге. Сам саконы не живёт, зверь бьёт, рыбу взрывает, очень сволочь, человек.  Плохой охотничий сакон сделал. Почему «алтаес  «нелься охоту ходить, чтобы кушать»?- спрашивал он меня. «Алтаес конь нужен, ружьё нужен. Алтаес без коня и без ружья – не алтаес совсем». «Долго, долго назат, алтаес  знаешь как учился стрелять?  Чурбак стесал с одной стороны и спускал с горы. Чурбак катился, мелькал, алтаес надо метко в белый бок попадать».

 Мужики долго смеялись над сказкой, придуманной чиновниками про волков - санитаров, которые выбирают только больных, ослабленных особей. Здесь, в Кедровой, другие волки. « Пусть приедут, посмотрят, - говорили мужики,  как этот санитар зарежет 10-15 самых здоровых и крепких овечек забавы ради, а  съест только одну, остальных оставит париться под солнышком…

 После услышанных историй,  табунщики в моих глазах превратились в бывалых, видавших виды, охотников. Что, впрочем, было недалёко от истины. Я тоже почувствовал себя бывалым охотником,  вытащил фотоаппарат и, стараясь, не привлекать внимания, поочерёдно начал брать  мужиков на «мушку». 

                             -Эй, эй! Ты чё, фотографировать нас, что ли хочешь? – с угрозой в голосе запротестовал Петро.

                               -Да пускай фотографирует, чё ты?

                               -Ага, а потом поместит наши пьяные хари в каком-нибудь журнале как браконьеров….

                                 -Да нет, мужики, я для себя, не волнуйтесь, – успокоил я Петра.

                                 -Пусть щёлкает, всё равно – темно, а фотовспышки у него нет, – сказал Николай.

     Действительно, фотовспышки у меня не было. Я до предела открыл диафрагму и «щёлкал» на предельно длинных выдержках, чтобы оставить хоть какую-то память об этой удивительной ночи.  Я ловил в видоискатель эффектные моменты и жалел, что у меня нет с собой портативного диктофона, потому что  именно в  разговоре, деревенские мужики  раскрывались во всей своей красе.

Охотничьи байки под кислицу

   Действие браги из кислицы довольно специфическое, я бы даже сказал, фирменное. На вкус она ничего, нормальная вроде бы, только очень кислая. Где-то после второй кружки в животе начинаются болезненные спазмы, которые надо просто перетерпеть. После 3-ей спазмы проходят, и кислица начинает действовать как лёгкое слабительное – тоже ничего страшного. Даже полезно для очищения организма. После 5-6 кружки кислица начинает действовать как сильное слабительное. Неожиданно сильное. Начинают бегать все. Бегать и материться, потому что редко удаётся собраться вместе и выпить. Мозг заволакивает тёплым алкогольным туманом, движения становятся плавными, как у дородной женщины, сознание незаметно меняется, и ты  начинаешь воспринимать всё в новом свете и как бы с новым смыслом.  Маленькая никудышная, но как ни странно,  уютная избушка, подсвеченная изнутри слабым огоньком керосиновой лампы и оплывшей свечи, фосфоресцирующий «космический» навес, пьяные физиономии, заполнившие  тесное пространство, танцующие по стенам  тени, серебряное мерцание ручья, жирные звёзды над самой головой, то и дело бегающие  за кусты мужички и ржущие над ними кони – всё это  начинаешь воспринимать как некую не совсем понятную, сюрреалистическую картину. Я чувствовал себя как во сне и не мог понять, реальность ли всё происходящее со мной? Ведь, ещё утром я был в своей фотолаборатории в Усть-Кане, а сейчас, словно по мановению волшебной палочки, очутился здесь, в Кедровой. «Ты, посмотри какая классная ночь! А с какими классными мужиками я познакомился.  Ради этого стоит мотаться с кофром и рюкзаком, Санёк! Это и есть настоящая жизнь!», - ликовал я. И мне хотелось продолжить нашу дружную пьянку, хотелось вдоволь наслушаться мужиков, поорать вместе с ними, спеть что-нибудь не своим голосом, обсудить разные мировые проблемы и переброситься парочкой слов с лошадьми…

      Время уже было далеко за полночь, а мужики и не собирались ложиться,  и я наслушался охотничьих баек на всю оставшуюся жизнь. К утру все осипли от громкого ора и едкого дыма. Пьянка наша закончилась неожиданно. Дело было так. Фронтовик Ёркин, перевёл разговор на Великую Отечественную и рассказал, как они, ходили в атаку с именем Сталина. Он этого Сталина очень уважал. Никола тут же возразил ему, что мол, « козёл твой Сталин, столько гад, людей загубил ни за что»  (у Николы деда расстреляли по приказу  Сталина). Ёркин  от столь несправедливого оскорбления едва не заплакал. «Я,- говорит, - лучше под  лесиной  спать  буду,  чем  с  «такой  плохой человек рядом сидеть».  Забрал свой потник и ушёл в ночь. Сразу стало понятно, что пьянка  подошла к концу, все стали укладываться спать. Я положил под голову седло с телогрейкой, укрылся мягкой бараньей шкурой и  почти счастливый уснул.

   Встали мы поздно. День начался  с кружки «кислицы» на голодный желудок «для поправки здоровья». Позавтракав, мужики уехали смотреть лошадинные косяки, оставив меня на хозяйстве. Я не возражал. Мне даже хотелось побыть одному и  переварить свалившуюся на меня  информацию. К тому же была ещё одна причина, о которой мне было стыдно сказать. После вчерашней езды верхом, задница моя,  превратилась в огромную мозоль и сильно болела, я даже сидеть не мог. Заднице требовался отдых, верховая езда с утра, её бы доканала.

 Я разжёг печку во дворе и принялся готовить обед, с опаской косясь на обшивку отработанных ступеней, которые смотрелись  здесь этаким приветом из космоса. Мне это совсем не нравилось, честно сказать. Мне не нравятся банки из под кока-колы в горах, не нравиться когда ножом  вырезают на  дереве «Васю», не нравиться когда на зелёную траву капает бензин, не нравиться, когда не выходя из машины,  спрашивают как доехать до Белухи? Этот космический хлам был из той же оперы.

  Солнце подходило к зениту и палило во всю.  Настроение было превосходное, к  тому же, я слегка забалдел.  Это было даже не опьянение, а лёгкий такой кайф похожий на эйфорию. Радость жизни переполняла меня.  Скинув с себя одежонку, я ходил по стоянке в тонком трико и тапочках и радовался тому, что я остался один. Не надо ни с кем разговаривать, отвлекаться от красоты окружающего мира, и своих мыслей.

Очарованный странник

    Над землёй струился расплавленный воздух, высоко в небе парил орёл. Я улёгся на  траву, раскинул  в стороны руки и под тихий стрёкот кузнечиков стал глядеть на плывущие по небу облака и парящего орла. Я так в детстве любил лежать. И как в детстве, меня охватило «чувство необъяснимой красоты и таинственности мира» и одновременно тихий восторг от того,  что я есть, и я тоже частичка этого таинственного мира. Здесь, в Кедровой мне нравилось всё. И природа и горы и простые деревенские мужики без всяких  понтов.  «В больших городах мы лишь играем в жизнь, а настоящая-то  жизнь здесь, по ту сторону цивилизации», - думал я. Люди сами усложнили и запутали свою жизнь до предела, напридумывали про неё черт знает что и  начинают верить в свои химеры с детства. Кто придумал все эти капитализмы, социализмы,  экономические кризисы, разъединяющие людей религии, процентные ставки,  нейтронные бомбы с противогазами, партийные взносы, курс доллара,  политиков, обязательные прививки,  перевод стрелок на час, тихий ужас бумажной волокиты,  и колючую проволоку нового поколения?.. Кто придумал всю эту галиматью  и почему я должен, даже обязан под неё подстраиваться?  В противном случае, я не впишусь в наше гнилое общество, буду считаться асоциальной личностью и станет мне бобо, отдельно сидящему на зелёной травке…  Но вот встаёт солнце, выкатываясь из-за гор большим огненным шаром, я вижу его мощный восход  над текущей рекой, и всё сразу встаёт на свои места. «Аллилуйя!» – громко  кричу я,  приветствуя его.

Наблюдая за парящим орлом,  поймал себя на том, что с кем-то уже мило болтаю, и даже кому-то помахал рукой,  шиза от счастья, так сказать. У меня не было ни денег, ни телевизора, ни счёта в банке, а я был счастлив. Для счастья, оказывается ничего не надо, кроме смысла. А здесь я видел его во всём. Смысл переполнял меня. От прекрасного настроения я даже  про «королеву красоты» запел. Почему именно  про «королеву», сам не знаю, просто на ум пришла и всё. Есть, есть счастье на белом свете, только мы растеряли его в своих мегаполисах...

   Я достал из рюкзака свой дневник чтобы описать свои впечатления, но мне было так хорошо, что даже писать не хотелось, я лишь поставил дату: 30 июля 1987 года -  и написал всего лишь одну строчку: «Мужики уехали смотреть косяки, я остался один и балдею».

     Похмелье с кислицы, можно сказать, приятное, но тоже специфическое. Всё это в полной мере, осознал я,  сидя за кустами. Жидкий стул может испортить любое счастье. Вчерашний сюр продолжался. Пока суть,  да дело, я начал изучать окружающий меня мир. По моей  ноге пополз  муравей с соломиной под мышкой. Ползёт по мне и не знает. Я стал  сочинять про  него поэму. Получилось что-то типа этого:

                          В зелёной траве запуталось солнце,

                           Ползущий по мне муравей тащит домой соломинку

                          У него протекает крыша.

                          Он ползёт и не знает, что я наблюдаю за ним…

Ну и дальше про то, как его встречает сердитая жена: где ты шлялся, обед остыл уже, я не шлялся, а соломинку тащил, ты что ли, крышу-то чинить будешь?...

   Над головой закуковала кукушка. Я стал считать, сколько мне жить осталось. Живот отпустило, сижу в траве,  балдею -  полное ощущение счастья и  тут краем глаза замечаю какое-то движение в небе… приглядываюсь… По небу, под углом к земле поднимается  какая-то маленькая серебристая болванка, похожая на пулю, только летит очень медленно, оставляя за собой белый постепенно расплывающийся шлейф. Это же космический корабль, запущенный с Байконура! Или многоступенчатая ракета! – дошло до меня. Летит как раз над Кедровой, сейчас начнёт отработанные ступени сбрасывать и копец моему счастью!  

   Противоречивые чувства охватили меня.  Я столько проехал, забурился  в самое дикое место, в самую нетронутую глушь и что я вижу у себя над головой? - космический корабль! И здесь нашествие цивилизации на природу, и здесь не спрятаться человеку от своих собственных достижений, и здесь спокойно покакать не дадут. На меня неумолимо надвигалось всё то,  от чего я бежал из города. Для меня, в этой бессмысленной серебристой пуле, медленно разрезающей голубое небо, воплотилась  вся глобальная идеология, регламентированность  жизни, и  её зависимость от курса валют. А я не хочу, чтобы моя жизнь зависела от этого.  Я за то, чтобы моя жизнь зависела только от меня самого. А почему бы и нет?  Я не принадлежу ни к какой партии и политику не люблю. Это мелко для меня. Я этот, как его… идейный борец с цивилизацией вообще, поэтому  эта космическая болванка, летящая надо мной, очень мне не понравилась. Не хрен ей тут делать. Я тут это… отдыхаю. Но  мировой глобализм  в натуре, неумолимо поднимался надо мной. На хрен, на хрен его. Я в ваши игры не играю. Не надо мне вашего освоения космоса. Я наперёд знаю, что из этого ничего хорошего не выйдет, судя по вашим прошлым «достижениям». Лучше на Земле поменьше пакостите. А то засрали  Землю-матушку, сейчас вон на Космос перекинулись... Свою планету ни хрена не знаем, а туда же, в космос лезем...  Ладно, если бы летели туда, чтобы братьев по разуму найти  или что-то хорошее сделать, так нет же, лезут  для глобального наблюдения  друг за  другом,  для контроля над Землёй лезут, для будущих  глобальных войн,  для окончательной делёжки Земли-матушки…  Скоро и космос застонет от надвигающего человечества. Приблизительно  в таком плане рассуждал  мирно какающий  человек, глядя на летящий космический  корабль, пока тот  не завис прямо над ним, то есть, бляха, надо  мной.

  Я не на шутку разволновался. Сбросит сейчас на меня отработанную ступень и…. какая  в сущности бездарная получиться смерть в глазах потомков: со спущенными штанами, в собственном … нд-а-а… Нет, ребятки, не стану я судьбу испытывать, не останусь сидеть здесь под вашими космическими болванками, а пойду- ка я лучше брагульку пить… только вот попу лопушком подтеру…

    Мужики приехали  только к вечеру. Рассёдлывая коней, рассказали, что медведь, которого я вчера видел, «задрал - таки  жеребёнка подлюка», но сожрал немного, перетащил тушу в другое место и закопал в землю «париться». Медведи, оказывается, тухлятинку любят, она для них как бы деликатес. Сейчас будет каждую ночь приходить, и лакомиться. Назавтра, решили мужики, поставим там капкан.

    Отпустив коней пастись, они начали «поправляться». На этот раз решено было расположится не в избушке, а во дворе, во круг печки, уж больно хороший был вечер: ясный, глубокий, тихий, как вчера.

   Когда Никола пропел: «эге-гей, хали-гали», я понял, что мужики счастливы. Когда до полного счастья осталось совсем чуть-чуть, я вспомнил, что приехал сюда не пить, а фотать и, отставив кружку с кислицей, принялся седлать своего Дохода. Петро вызвался мне помочь. Упираясь ногой коню в  бочину,  он с силой затянул все три подпруги, похлопал коня по крупу, сказал «готово, бля» и ушёл. Я забросил рюкзак с кофром  на лечо, начал обходить коня, как вдруг получил сильнейший удар копытом в живот…

                            …!...!!...

Переломившись как веточка, я  схватился руками за живот и отполз по утиному, на безопасное расстояние. Только потом начал соображать. Всего лягали меня три раза. Этот удар копытом в живот был самый сильный.

                        -За что!? – взвыл я от боли, подняв голову на Дохода.

                        -А на хрена,  вы мне  мочевой пузырь перетянули? – скосил он на меня лиловый глаз.

                         -Не я ведь тебе перетянул! – простонал я.

                         - А мне без разницы, больно ведь.

                         -Бойся кобылы сзади, а дурака со всех сторон, – сказал, подходя  пьяный Петро. Умно сказал, а главное вовремя.

  Я ослабил подпругу над мочевым пузырём и скоро поднимался  верхом на гольцы по той самой тропе, на которой вчера видел медведя. Сперва Доход шёл нормально, потом стал упрямо артачиться наперекор моему азартному настроению. Помня  коварный нокдаун, я, не слезая с коня, выломал упругую вицу, прокричал какой-то индейский клич и со злорадным удовольствием хлестнул лентяя.  Доход тотчас превратился в Сивку-бурку и лихо вынес меня на гольцы, где я онемел от  развернувшейся передо мной грандиозной панорамы, словно в открытый космос вышел… Все гольцы вокруг, заливал океан тёплого розоватого света… На зелёном ковре украшенном редкими горными цветами  мирно паслись крепкие мустанги. За линией гольцов, в розовой дымке, виднелась едва видимая цепь горных хребтов - настоящий рай, в общем.  Теперь я знаю, что такое рай. Рай  - это когда кругом горы и зелёная трава, когда незамутнённые источники и вольные мустанги под самым небом,  когда кругом много- много жизни и почти нет людей… когда жизнь разлита по гольцам мягким, розовым светом…

  Я долго смотрел на рай глазами «очарованного странника» и не выдержав переполнявших меня чувств, дал коню под бока и понёсся по гольцам что было сил. Но сил у моего Дохода было мало. Минут через десять около маленького озерца я увидел косяк Берилаза. В нём было пять маленьких разномастных весёлых  жеребят. Я достал фотоаппарат и сделал на ходу пару снимков. На ходу фотографировать очень неудобно,  и я спешился.  Придавив повод камнем, и захватив фотик, я  стал осторожно подходить к косяку. Волнение охватило меня. Я думал, что они меня близко не подпустят, но нет, я подошёл метров на двадцать и сделал ещё пару снимков. Берилаз заигрывал с белогривой кобылицей. Бугры мышц перекатывались под его кожей. Он настойчиво преследовал её, нежно пощипывая зубами за ляжку, несколько раз пытался взгромоздиться на неё, не обращая на меня никакого внимания. От косяка отделился совсем маленький жеребёнок на длинных, слабых  ножках, подошёл к моему рюкзаку и начал с любопытством обнюхивать его. Его мама, белая кобылица последовала за ним. Жеребёнок своей трогательной мордочкой  полез в рюкзак… Какой снимок может получиться! Охваченный фотографическим азартом я стал осторожно подбираться к нему.  Засунув мордочку в рюкзак, жеребёнок добрался до второго фотоаппарата и за ремешок вытащил его на камни. Мамаша, обнюхав  фотоаппарат, стала нашёптывать что-то на ухо своему чаду. В этот момент я «спустил курок»: есть один удачный снимок!

  Пока я любовался белой кобылицей с жеребёнком, Берилаз обойдя меня с другой стороны, подошёл  вплотную к Доходу и начал ревниво выяснять отношения. Старый Доход по сравнению с мощным, мускулистым Берилазом выглядел как… неважно, короче, выглядел. Но вожаки даже таких не терпят рядом со своими барышнями. Берилаз начал прижимать голову Дохода к земле и его предупреждающее ржание ничего хорошего не предвещало. Напрасно я успокаивал его, сам побаиваясь этой груды  мышц, что Доход старый, ленивый мерин и совсем не  соперник ему… Берилаз отогнал Дохода метров на сто от своего гарема. Я заволновался. Что я буду делать, если он его совсем угонит? Хорошо если Доход вернётся в Кедровую, а если он убежит, домой, во Владимировку? Мне стало не до съёмок. Я  быстро собрал рюкзак и побежал ловить своего Дохода,  крича на ходу, чтобы Берилаз оставил его в покое. Тут из-за линии гольцов выплыл другой косяк под предводительством  пегого жеребца и потрусил прямо к косяку Берилаза. Увидев опасность посерьёзней, Берилаз оставил Дохода и рысцой побежал на защиту своего гарема. Я уже представил себе как мощные вожаки, поднявшись на дыбы, пластаются между собой, кроша зубы железными  копытами за право увеличить свой гарем, но они проржали что-то друг другу и мирно разошлись в разные стороны, здесь же нельзя – рай…

 Дохода мне удалось поймать только через час. Забравшись на коня,  я  направил его к косяку Берилаза, чтобы сделать несколько снимков, уж больно эффектно они смотрелись на фоне красного полыхающего солнца.  Но Берилаз увидев меня, развернулся и три десятка лошадей  легко  потрусили прямо на закатное солнце. Не выдержав, я, как следует стегнул Дохода,  и с диким гиканьем бросился в погоню, не обращая внимая на болтающийся за спиной кофр.  Косяк перешёл на галоп, Упрямый Роджер тоже. Именно им я представил себя, только вместо оружия в моём кофре тряслась фотоаппаратура и больно била меня по спине. Дикая гонка по гольцам продолжалась не больше минуты; из кофра стали вылетать разные фотографические причиндалы,  и я был вынужден прекратить погоню. А  кони один за другим, стали исчезать  в красном закатном  мареве. Стука копыт я не слышал, казалось,  кони  летели над землёй, солнце играло в их развевающихся гривах…   

   В Кедровую я вернулся затемно и  тут  же,  захлёбываясь от впечатлений,  всё выложил мужикам. Те заинтересованно выслушали и начали гадать, кто же осмелился зайти на территорию самого Берилаза?

     Спать мы легли раньше вчерашнего и не такие пьяные. Можно  сказать,  почти трезвые. Кроме меня и Петра все сразу вырубились. Петро долго ворочался с боку на бок, потом встал, попил чаю и начал куда-то собираться. Я спросил куда. Он ответил, что поднимется на гольцы и устроит засаду у остатков зарезанного жеребёнка, всё равно мол, не спиться. Через час после его отъезда  над крышей зашумел дождь.  Я лежал под тёплой овечьей шкурой рядом с печкой и думал о том, что если Петро, вдруг подстрелит медведя, то придётся подниматься и ехать на гольцы, а ехать в такую походу не очень-то хотелось. Петро вернулся часа через четыре весь  мокрый  и злой как собака, обматерил что-то спросившего  его Еркина и завалился  спать.

   Утром третьего дня Еркин  начал возится  с ружьём, я  принялся подшивать рюкзак, Никола глушил горячий чай, (он мог спокойно выпить 7-8 кружек), а  Петро начал «мастрячить» самогонный аппарат. «Надоела уже эта кислятина, – сказал он.  Кишки крутит -  дай бог, а кайфу мало».  Все с ним согласились. Брага из кислицы слегка изнурила наши организмы. Петро меж тем, надел на носик чайника старый резиновый шланг и с помощью изоленты примотал к нему невесть откуда взявшуюся змееобразную металлическую трубку.

                              - Откуда? – поинтересовался я, показывая на «змеевик».

                               - Оттуда, - махнул Петро рукой на небо.

  И непонятно было,  шутит он или нет. Если «оттуда» на Кедровую падают отработанные ступени, то почему  «оттуда» не может упасть и «космический змеевик»? – подумал я.  К змеевику Петро приладил  другую трубку большего диаметра, конец которой опустил в литровую банку.  «Пиздецовая конструкция»,  - сказал он удовлетворённо. Опустил змеевик в тазик с ключевой водой и они с Николой перенесли «конструкцию пи» поближе к печке. Петро налил в чайник браги, поставил чайник на печку и подбросил в неё пару кедровых полешек. Когда в кружку капнула первая капля, довольный Петро голосом Никулина пропел:

                                       Эге-гей, хали-гали!

                                        Эге-гей, самогон.

                                        Эге-гей, сами гоним,

                                        Эге-гей, сами пьём!

Фотографировать себя за этим занятием он категорически запретил. Тогда, в период сухого закона, с самогоноварением было строго, судили товарищеским судом за это дело.  А классный  мог бы получился снимок! «Самогоноварение на вольных выпасах». Не знаю почему, но мне захотелось поддать. Совсем чуть-чуть. Для полного счастья.

 Скоро чайник зашипел и бражный дух защекотал ноздри.  Чтобы чайник «не шибко кипел», Петро выгреб из печки горящие головёшки.  Конструкция заработала минут через 20. Сначала, «космический змеевик»   покрылся испариной, но самогонка капать в банку не спешила. Каждые 15-20 минут к аппарату кто-нибудь подходил  и заинтересованно проверял, не бежит ли самогон? И каждый считал своим долгом подсказать Петру, каким образом усовершенствовать «конструкцию пи». Петро всех посылал, но уверенно заверил: «бля буду, если к вечеру не накапает с кружку первача». К вечеру действительно накапало. С чайную ложку. Никола долго принюхивался к банке, потом чиркнул спичкой проверить: горит не горит? Первач не загорел. Долго решали, кому выпить эту единственную каплю.

                  -Эй, ты, х… ! - негромко крикнул Петро Ёркину. – На, иди -  пей!  И  ехидно добавил  – За здоровье товарища Сталина…

Ёркин,  услышав про Сталина, обиделся ещё больше.

 К вечеру мы совсем протрезвели. Уже засыпая, Никола неожиданно вспомнил:

                 -Бля-я… петли-то на медведей не проверили! Три дня уже…

                 -Завтра проверим, –  сонно откликнулся Петро и перевернулся на другой бок.

     Наступил четвёртый день моего пребывания в Кедровой. С сегодняшнего дня мужики решили начать новую жизнь. Может быть, потому, что вся брага была выпита, а дел скопилось -невпроворот.  Предстояло проверить петли на медведей у Нижнего Камня, капканы на сурков у озера, и перебросить медвежий капкан с Нижнего Камня на гольцы к задранному жеребёнку.

  С утра зарядил мелкий нудный дождь.  Кроме меня и Маркиза все облачились в толстые непромокаемые плащи, сапоги и не спеша, тронулись вниз по травянистому склону. Петро ехал первым, я за ним. Замыкал наш отряд Ёркин с  Маркизом. По дороге Петро рассказывал мне о медвежьих повадках и делился секретами охоты на медведей. «Все медведи, вообще, рождаются вегетарианцами, покуда не попробуют чьей - нибудь крови», – говорил он, качаясь в седле впереди меня. Как только попробует кровушки – всё здец! – медведь звереет, и шишки с ягодками оставляет только на приправу к мясу. Свежее мясо не очень любит, любит тухлятинку.  Если, например, задерёт жеребёнка, то сразу его не ест, держит в земле, что бы тот запрел немного и превратился в медвежий деликатес, которым он будет приходить лакомиться каждую ночь; вот тут-то его и можно подкараулить сидя в засаде или поставить капкан. Но капканы, как и петли надо ставить  с умом, предварительно подержать их в хвойном отваре, чтобы  не осталось человеческого духа. Сидя в засаде  курить и  оправляться нельзя, потому что медведь обязательно  учует,  и больше ты его здесь не увидишь.  Узнал я также,  что территорию Нижнего Камня контролирует некий  «Михал Иваныч»,  не прощавший другим охоты на своей территории. Территорию свою помечает, запахами, шерстью, или когтями на коре и не дай бог попадёшься ему!  На своей  территории разрешает жить лишь нескольким самкам с медвежатами, правда медвежат под горячую лапу может сожрать.  Иногда, очень редко, разрешает жить другим медведям поменьше, если те сильно не выёжываются. Петро часто встречал лёжки  этого  Михал Иваныча…

  Свернули в лес к речке. По знаку Петра, перестали разговаривать и замедлили шаг. Мне не терпелось всё увидеть первым, и я выпустил Дохода вперёд.

                    -Саня, не гони коня, ссадит и не заметишь,- тихо, сквозь зубы предупредил меня  Петро.

Тем временем лошади что-то учуяли и  заволновались. Меня  тоже охватило волнение. Доход испуганно  запрядал ушами и вдруг резко шарахнулся в сторону, я едва не слетел с него. Петро шёпотом выругался. Стало ясно, что в петле кто-то есть. Все тихо спешились и, привязав лошадей, осторожно, в напряжённой тишине, веером начали обходить старый кедр. Петро шёл первый с тозовкой наготове, Ёркин с двустволкой  подходил с другого конца… Вдруг Петро остановился и удивленно присвистнув, опустил ружьё. Когда мы с ним поравнялись,  открылась страшная картина: с верхушки кедра  вниз тянулся туго натянутый тросик на котором висела огромная туша здоровущего медведя. Страшно висела. Вниз головой, кверху задними лапами. Металлическая петля перетянула тушу в области таза на две не равные  половины  и настолько глубоко врезалась в её, что весь  кишечник вместе с брызжейкой вылез  через задний проход  наружу и посеревшими  петлями висел  на бурой шерсти. Огромная башка, с маленькими глазами и раскрытой пастью застыла в страшном предсмертном рёве.  Передние лапы с  когтями величиной с палец,  тянулась к спасительной земле, и почти касались её; нижние ветви  кедра были сплошь искромсаны ими…

    С минуту  все молчали, потрясённые жуткой картиной.

 Я представил, как зверь, почуяв запах приманки, полез на верхушку кедра, попал в петлю, начал рвать и метать, затянул её на себе ещё сильней и разъярённый, бросился вниз, круша всё во круг. Так он бился и ревел, подвешенный  на  тонкой петле вниз головой  часа два или три, оглашая округу  диким  ревом от которого цепенели звери… пока не затих в предсмертных конвульсиях в двух сантиметрах от спасительной земли.

                             -Да-а, - покачал головой Петро, не решаясь подойти к туше.

Маркиз, вытянув морду, стал осторожно тянуться к когтистой лапе, которая была раза в три больше его головы. Я это хорошо видел в глазок видоискателя. На фоне огромной туши пёс казался маленьким  жалким котёнком. Никола неожиданно ногой подтолкнул собаку вперёд. Та испуганно взвизгнув,  бросилась в кусты.

                           -Мёртвого боишься, а если б он тебе живой попался?... – попенял Никола на своего пса в догонку.

Подойдя к висящей туше, он выдернул клок шерсти - все сразу почувствовали противный запах тухлятины.

                            -Да-а, Михайло… долго же ты здесь провисел… – протянул Никола, растирая шерсть между пальцев.

                            -Дня два провисел, – предположил Петро, приподнимая веткой  кишки.

                            -Пока мы там винцо пили, - грустно подытожил Ёркин.

                            Хоть бы шкуру снять, – тяжело вздохнул Петро.- А так, ни шкуры,  ни мяса… такого зверя, блять, загубили…

    Долго пытались освободить  из петли тяжеленную тушу - не удалось. Пришлось перерубить тросик топором. Когда  туша медведя тяжело рухнула на землю, Маркиза, словно воздушной волной сдуло. Присоединился он к нам, только когда мы выехали на тропу и направились смотреть второю петлю. Под  старым кедром остался тухнуть Михал Иваныч - хозяин тайги с вывернутым наружу нутром.  

  Вторая петля была поставлена выше, километрах в двух от первой.  В неё попала небольшая медведица.  Она висела на стальной верёвке, вытянув вниз задние лапы, петля туго затянулась на её шее. От туши тоже сильно пахло. Значит, она попала в петлю приблизительно в одно время с Михал Иванычем.

   Никола подошёл к ней и легко отделил клок шерсти руками. На этот раз тушу  удалось освободить. Медведица лежала на боку с чуть приоткрытой пастью, маленькие застывшие глазки подёрнуты сероватой плёнкой.

                                 -Ну-ка, посмотри у Машки куночку, – полушутя кивнул Никола Петру.

 Тот склонился над  тушей и раздвинул Машкину куночку двумя пальцами.

                               -Чё, к медвежьей кунке прицеливаешься? – зло пошутил Никола.

                                -Ага, - неопределенно ответил Петро

                               -А чё, стал бы?

                               -Дурак!

 Отхватив топором кусок задней ноги, Петро установил петлю с наживкой на другом кедре, рядышком.

   На обратном пути захватили тяжеленный капкан, поставленный у самой речки.  Слава Богу, в него никто не попал. Капкан был похож на  массивные железные челюсти с крупными ржавыми зубами, сантиметров сорок в диаметре и килограмм  в двадцать весом. Он был прикреплен тросиком к тяжёлому бревну, чтобы попавший в него медведь, не убежал вместе с капканом. Такие случаи бывали. Капкан закинули на лошадь, впереди Петра.   Он ехал,  сильно пригнувшись к капкану,  «обхватив»  его локтями с обеих сторон, одновременно управляя  конём.

   Начало обеда проходило в напряжённом молчании. Каждый накладывал себе в тарелку и молча ел. Я похлебал супчика, отказавшись от мяса - медвежатина не лезла в горло; перед глазами всё время маячила застывшая в предсмертном рёве медвежья морда.

И тут всех прорвало.

                           -Это хуже браконьерства, – прервал молчание  Петро.

                           -Совсем нехороший охота получился…-  тяжело вздохнул  Ёркин.

                           -Двоих медведей, блять, задавили, ни себе, ни людям, –подытожил Никола.

                            -Дома денег ни хрена, а мне за шкуру сразу обещали. С того бы громилы большая шкура вышла, – сказал Петро.

                            -Да чё шкура!? Там мясо токо… на месяц бы всем хватило!

                             -Плюс два жёлчных пузыря.  Почём они щас идут? Да и струю медвежью можно было продать…

                              -Совсем плохой охота получился, – опять вздохнул Еркин. Он, казалось, переживал больше всех.

                              -Кто первый эту ё… брагу предложил попробовать? – повысив голос, начал выяснять отношения Петро. Говорил же, мать вашу, не поспела она, градусов 9 была не больше! Нет, давай пить будем!  И ты тоже, - понёс  он на Ёркина – «холосое винцо, холосое винцо»… А хуля в нём хорошего? - только срать бегаешь, почём зря. Нажрались  как скоты, а  жара градусов 30  была, при такой жаре любой медведь за три часа стухнет! Раз поставили петли, значит, надо  было смотреть их каждый день!

    В общем, все сошлись на том, что в «совсем нехороший охота», виноваты недозревшая брага и Ёркин. «Алтаец Ёркин, да ещё Федя». Сошлись и вроде успокоились. Петро с Еркиным поехали  на гольцы ставить капканы, Никола решил объехать свои косяки, я затопил печку  и уселся за дневник.

 Все трое вернулись поздно вечером, поужинали, тихо переругиваясь, и легли спать раньше обычного.

  Первым встал Петро и  сразу закурил от угольев в печке. Полумрак избушки  пробивали прямые солнечные лучи. Я глянул в окошко. Вся Кедровая была залита чистым утренним светом: зелёная трава,  мокрые камни, речная вода  – всё блестело в солнечных лучах…

     Петро, сунув папиросину в рот, нагнулся, чтобы выйти из избушки, да так и застыл в проходе с открытым ртом. Осторожно развернувшись, с выпученными от возбуждения глазами,  приложив палец к губам, он бросился под нары за ружьём. Схватив ружьё,  вновь подбежал к дверному проёму, встал на колено и бросив на ходу: «тихо!» в кого-то прицелился. Я  быстро спустился к нему и вытянул шею.

    По ту сторону речки, метрах в 50-ти, боком, грациозно подогнув переднюю ножку и повернув голову в нашу сторону,  застыла в тревожном  ожидании  кабарожка – самый маленький в мире олень со светлым брюшком и большими округлыми ушами. Она смотрела в нашу сторону и не шевелилась. «Неужели  не видит нас,  дуреха маленькая?» - тревожно пронеслось в голове.  Петро же сейчас выстрелит и конец ясному утру. И глупой кабарожке тоже конец. А ведь этот оленок бегал по Горному Алтаю за двадцать миллионов лет до появления человека. Китаёсы их уже истребили из-за ценного мускуса, а на Алтае их пока много и они часто появляются не кстати.  Я люблю риск, люблю охоту, люблю пострелять, но не люблю убивать, поэтому и заменил ружьё на фотоаппарат. При фотоохоте испытываешь те же самые чувства, только твоя «добыча» остаётся с тобой на всю жизнь и обогащает её. Короче, всё запротестовало во мне. Мало нам двух загубленных медведей, так сейчас ещё и эту маленькую кабарожку убьём.  Я даже подумал о том, как бы нечаянно подтолкнуть целившего Петро, но вспомнил, что я не у себя дома и мужики меня просто  не поймут. Здесь, в тайге, просто живут и выживают таким образом, а мускус кабарги, ценнейшее лекарственное средство, можно продать за 40-50 долларов…

    Неожиданно громко прогрохотал выстрел. До смерти перепуганные, повскакивали со своих лежанок  Ёркин с Николой. Петро выскочил из избушки и вместе с ружьём помчался туда, где только что стоял оленок. Сквозь рассеивающийся дым, я заметил как маленькая кабарожка большими, испуганными прыжками летела к лесу.

 Вернулся  раздосадованный Петро.

                        -Х… там, – разочаровано бросил он. – Ни крови, ни чё…

                        -Ты бы хоть предупредил, – вяло упрекнул его Никола. – Ёркин вон вишь, до сих пор говорить не может...

  Пока мы завтракали,  погода  испортилась. Небо заволокли тучи,  кругом всё приуныло и стало серым, пошёл противный дождь, но надо было ехать проверять капкан на медведя, который поставили вчера Петро и Еркин. Выехали после обеда, когда дождь немного стих. На этот раз мы не спускались по речке,  а поднимались на гольцы.  Ехали молча, тем же порядком: Петро,  мы с Николой,  последним и чуть сбоку Ёркин. Через час поднялись на гольцы и поехали по водоразделу на восток, изредка переговариваясь между собой. Я не мог понять,  каким образом мужики  ориентируются. Для меня всё здесь было одинаково серым и холодным. К тому же, я весь промок, и мне хотелось в избушку к тёплой печке.

                               -Вряд ли  медведь решиться подняться сюда в такую погоду, - высказался я вслух.

                                -Как раз в такую-то погоду он и прибежит полакомиться, - возразил Петро.

  Вдруг он остановил коня и приложил к глазам бинокль. Тоже самое сделал Никола. Я не понимал,  что они могут увидеть в такую погоду? Кругом одинаково унылый пейзаж: тёмно-серые заросли карликовой берёзки на сколько хватает глаз, и  чуть менее серое небо над ней.

                                 -Кто-то есть,- бросил Петро, не отрываясь от бинокля.  Вон видишь, кучу воронья? – показал он рукой.

 Действительно, над тем местом, где находился капкан, летала большая стая ворон и даже как будь-то доносилось их противное карканье. Мы стали медленно приближаться к воронам. Петро на всякий случай положил перед собой ружьё. Ехали, напряжённо вглядывались  и не могли понять, кто же попался в капкан. Ясно было, что не медведь, его бы мы  уже увидели.

 К нашему удивлению, в капкане оказался горный орёл. Крупная птица «позарилась  на тухлятинку», и ей перебило ноги железными челюстями. Стая воронья кружилась над ним, не решаясь пока напасть.

    Мы спешились. Петро и Никола подошли к птице. Орёл стал на них кидаться,  угрожающе раскрывая клюв и расправляя большие крылья.  Он защищал себя, несмотря на то, что ноги его были полностью перебиты. Я попросил мужиков расправить крылья птицы  в стороны и сделал два снимка.

                                                 Орел в медвежьем капкане

Петро с Николой разжали страшный капкан и освободили птицу. Орёл сделал на перебитых ногах несколько неловких прыжков (когти  волочились по земле) и попытался взлететь, но летать ему было,  уже не суждено.

                              -Все, отлетался, - вздохнул Никола.

                              -Если его не убить, вороньё заклюёт, – сказал Петро.

                              -Птицу  надо убить. Нельзя её на растерзание воронам оставлять, – согласился Ёркин.

 Никола поднял  сучковатую дубину, лежащую рядом с капканом, и двумя ударами убил птицу.

 К стоянке мы подъехали вымокшие до нитки, каждый вёз перед собой по большой охапке дров. На душе скребли кошки. В тот вечер я записал в своём дневнике: «Вчера мы задавили двух медведей, самца и самку. Они стухли. Убили бы и третьего, если бы в железные челюсти вместо него не попал ты. Два удара сучковатой дубиной – не стало и тебя…»

   Наступил последний день моего пребывания в Кедровой. С утра над стоянкой нависли тяжёлые тучи, но к обеду небо, местами, прояснилось.

    Петро с Николой уехали осматривать косяки. На стоянке  остались я и Ёркин. Я начал готовиться к отъезду. Ёркин отливал дробь на чурбаке и тихо напевал что-то себе под нос по - алтайски.  Он всегда себе что-то напевал,  когда у него было хорошее настроение.

     «Алтаец Ёркин, да ещё Федя» был  интересным человеком,  и я с удовольствием наблюдал за ним. Была в нём какая-то загадка. Маленький, сухонький, с бесхитростным лицом алтаец,  практически никогда не расстающийся с ружьём, был самым незаметным среди нас. Его отличали  скромность и многолетняя привычка находиться в тайге невидимым и неслышимым. И кто бы мог подумать, что этот тщедушный мужичок – матёрый медвежатник, на счету которого «толи 37 толи 38 медведей» и «который башка на охоте много раз терял». Когда мы о чём-то разговаривали, Ёркин, как правило, молчал, лишь изредка вставляя в разговор свои смешные реплики. Ехал Ёркин всегда за нами, сзади или сбоку, чуть побольше своего ружья. Если Никола с Петром могли запросто «дать коню в зубы», то Ёркину это просто в голову не могло прийти. Для него конь, медведь, марал «был такой же живой человек, только другой немного». «Алтаес - не злой» - говорил он.  

                          -Когда ты родился Ёркин? – спросил я  его.

                          -Был маленький, родился, – ответил он на полном серьёзе.

Стали выяснять, когда же родился Ёркин. После длительных расспросов, выяснили, наконец, что Ёркину сейчас где-то, «около шестесят один лет».

                           -А может тебе не 61, а 60 лет? –

                           -Шестесят как раз, –  охотно согласился он

                           -А может тебе 55?

 Ёркин заулыбался и покачал головой:

                           -Слишком молодой, однако.

                           -А вдруг тебе все 70? –не унимался я.

                           -Семьдесят лет как раз есть, - опять  согласился он.

И непонятно было прикалывается он таким образом или серьёзно отвечает.

 К концу беседы, совместными усилиями  мы пришли к выводу, что Ёркину где-то от «шестесят до семесят одного лет».

    Мужики часто посмеивались над Еркиным, а мне иногда казалось, что  простоватый и наивный Ёркин  посмеивается над умными мужиками.

   Несмотря на то, что Федя Ёркин убил за свою жизнь много медведей, он их очень боялся. Вообще я заметил, что у многих алтайских охотников, какое-то суеверное, мистическое отношение к мадалаю (медведю), будь он живой или мёртвый. «Убитый ещё больше навредить может», – говорил Ёркин со страхом. Марала Ёркин «бил совсем мало». «Марал для алтаес» - священное животное. «Его убил -  плохо будет»

    Самые страшные ругательства, которые мне пришлось от него услышать это: «блят» и «ёпа мама», и то только когда он выпьет. У поддатого Ёркина язык немного развязывался и, слушая его, можно было уржаться, особенно если он был взволнован. «Кто блят, такой сакон в тайге наделал?!» - негодовал он первой ночью в избушке. «Алтаес в тайге живи, алтаес никакой зверь не убей – тюрьма сразу!» Бери лиценсий,  деньги давай и тогда стреляй? Как алтаес жить в тайге? Может алтаес и конь не нада? Алтаес пусть коров доить будет в колхозе?»

   Мужики часто прикалывались к нему: «Ёркин, расскажи какой-нибудь анекдот, хоть поржём немного». «Алтаес анекдот мало говорит» - отвечал Ёркин с серьёзным видом. Это точно. Старые алтайцы анекдоты рассказывают редко, если  только молодёжь. И тонких шуток они, как правило, не понимают, особенно на сальные темы. Расскажешь ему что-нибудь этакое,  он  или обидится,  как ребёнок, или за ружьё сразу хватается.

     Подходило уже к полудню. Мы подтопили печь, выпили по кружке крепкого чая, и Ёркин отправился за стреноженными лошадьми. Я начал собирать рюкзак, чувствуя, что моё пребывание в Кедровой подошло к концу. Харчей у меня было на пару дней, и я уже начинал объедать ребят. Да и честь надо знать, хорошего - помаленьку, как говорится. Я был благодарен мужикам за гостеприимство и за то, что  Кедровая чуть приоткрыла мне свои тайны.

     Достав фотик, я прошёл через ручей за лесину и сделал на прощанье снимок Кедровой в неярком утреннем свете.  

    Со стороны « церквушки» к  Кедровой стали спускаться два десятка разномастных молодых жеребцов-одногодков, которые  легко трусили по тропе,  почти не касаясь земли. Оказавшись на зелёной  полянке,  перед стоянкой, жеребята подбежали к деревянным корытам с солью и начали её лизать. Перед чёрной грозовой тучей брызнул небольшой  дождик, похожий на подсвеченный ситец и «сцена» Кедровой  украсилась гигантской двойной радугой. Солнечные лучи пробили тучи, сноп света вылился на землю,  ярко осветив небольшой пятачок с жеребцами, зазвучала музыка небес и начался захватывающий спектакль,  точнее,  одноактный лошадиный  балет, высокогорное па-де-де, так сказать… Нализавшись соли, блестящие от дождя жеребцы, начали вовсю резвиться и играть друг с другом, ржанье их становилось всё громче и радостней,  некоторые   начали раскачивать головами из стороны в сторону, словно в такт небесной музыке, а несколько солистов поднялись на дыбы, перебирая в воздухе передними копытами, словно готовились закружиться  в изысканном лошадином вальсе, изливая свой восторг перед жизнью. Всё это показалось мне настолько необычным, что сперва, я не поверил глазам своим.  Я совершенно  забыл про фотоаппарат и, затаив дыхание, наблюдал, может быть, один из самых ярких спектаклей в своей жизни.  Но скоро тонкий подсвеченный «ситец» растаял на глазах, радуга поблекла, исчезла и занавес закрылся. Жеребцы прекратили свой  танец, и вытянувшись  в цепочку, легкой рысцой покинули «сцену» Кедровой.

   Я поблагодарил Бога за  яркий  прощальный спектакль, в очередной раз убедившись, что жизнь значительно круче любого театра или кина.

 Скоро вернулся Ёркин, мы оседлали коней и поднялись на водораздел. Ёркин показал  тропу, по которой мне предстояло спуститься вниз и сказал на прощанье:

                           -Всё, ехай Саня.  Горный Алтай хороший, вечером в Усть-Кумир попадёшь….

                                                              ...

 

    Прошло более 20 лет, а я до сих пор со сладкой тоской вспоминаю ту азартную погоню по гольцам, самогоноварение на вольных выпасах, охотничьи байки под кислицей, серьёзно-смешного алтайца Ёркина и остальных мужиков с Кедровой с которыми мне посчастливилось встретиться на тропе.  Пусть земля им будет пухом.